Поминутно являлись носилки, бот наполнялся все больше и больше. Гранитные плиты набережной были залиты кровью.
Мимо Глебова проносили молодого французского солдата, и он заметил у того на руке что-то странное. Присмотревшись поближе, Глебов с изумлением увидел наколотый на руке и затертый порохом рисунок, изображавший два сердца, пронзенные стрелой, под которыми было подписано женское имя. Глебов никогда не считал француза способным на такую сентиментальность.
"А я-то сам, — подумал он, — не сентиментальничаю ли я? Вместо того чтобы зайти сюда, "а перевязку, и справиться о товарищах, спешу стремглав к девице, с которой едва знаком и которая, по-видимому, нимало не дорожит моим знакомством".
Надо прибавить, что Глебов со времени визита, сделанного им Леле вдвоем с братом, ни разу не решился посетить ее. И времени не было, и слишком уже он был сконфужен холодным и сухим приемом, который ему тогда оказала Леля.
Глебов сделал над собой усилие и вошел в госпиталь. В обширной зале усердно резали руки и ноги.
Краснощекий, плотный дежурный офицер по фамилии Воробейчик радушно приветствовал Глебова: они были знакомы еще с Москвы, где Воробейчик считался когда-то первым кларнетистом.
— Что, много раненых? — спросил Глебов.
— Пока семьсот, а до ночи будет втрое.
— А не слыхали ли, сколько потери у французов?
— Говорят, тысяч двенадцать.
— Ого! Не может быть!
— Ну не знаю, за что купил, за то и продаю. Другие говорят. Одно верно, что ранено у них множество офицеров, между прочим, племянник Пелисье, это уж я знаю потому, что сам отправлял его на Северную.
Порасспросив кое о ком, Глебов вышел из госпиталя и почти у выхода столкнулся с знакомым офицером Калужского полка.
— Вы, конечно, были при отбитии штурма? — спросил Глебов. — Расскажите, как было дело, я от многих уж слышал, но все же интересно: вы были в самом жарком месте боя.
— Да, дело было славное, — сказал офицер. — Сегодня утром я встал злой как черт, потому что у меня всю ночь дьявольски болели зубы. Приходит горнист доложить, что рота готова, а я только в это время немного соснул. Ах ты, думаю, шут тебя дери! "Пошел вон, скотина! — говорю ему. — Пусть фельдфебель ведет роту не торопясь на Малахов, а я сейчас догоню". Наскоро умылся, оделся, выпил чаю — вдруг слышу: страшная пальба и общая тревога. Делать нечего. Схватил саблю и бегу догонять роту. Подбегаю к кургану развалины домов уже заняты французскими стрелками, и они осыпают меня пулями, а роты моей не видно. Остановился, передохнул, бегу дальше, догнал роту у самой башни. Полтавцы — кажется, это были они — уже вывалили на бруствер. Стали и мы на свои места по брустверам. Вдруг со стороны неприятеля наступает тишина, и у нас также… А, думаю, вот наконец наступает страшный суд — будет штурм. Тишина была смертная, казалось, слышишь, как муха пролетит. Как только они подошли на приличную дистанцию, мы так зачастили из ружей, что это был не ружейный огонь, а какая-то барабанная дробь, и даже рев загремевших орудий был плохо слышен. Дым такой, что стреляли наугад; когда прояснилось — смотрим: перед третьим бастионом поле все пестреет от французских синих плащей, многие еще шевелятся, ползают и катятся под гору. После штурма два егеря Казанского полка ходили с водою поить раненых французов да прихватили с собою снятые с убитых офицеров револьверы и сумки.
Алексей Глебов внимательно слушал, и разные мысли роились в уме его. "Странная вещь эта война! Сколько непонятного и противоречивого в человеческой натуре!" Таков был общий вывод из его размышлений.
Простившись с приятелем, он поспешил к знакомому домику, где жила акушерка. Домик, судя по внешнему виду, был все еще цел и невредим.
Глебов был так взволнован предстоящим свиданием с Лелей, что забыл даже постучать в дверь ее комнаты и сразу отворил ее.
Леля сидела у столика, спиною к двери. Ее густые волосы были завязаны узлом вокруг гребня. Она сидела, оперши голову на руки и задумавшись. Услыша скрип двери, она обернулась.
— Ах, это вы? — сказала она. — Ради Бога, скажите, сегодня больше не будет бомбардировки?
Она встала, не подавая руки Глебову, и тотчас села, почти отвернувшись от него, но Глебов уже успел заметить неестественную для девушки полноту ее стана.
"Неужели она замужем?" — наивно подумал Глебов. Жизнь, полная тревог, лишила его всякой сообразительности в делах житейских.
У Глебова точно камень свалился с плеч; но в то же время внутренняя досада овладела им.
"Если бы я знал, что она замужем, я никогда бы не бежал сюда сломя голову", — мелькнуло у него в уме. "Что за пошлый эгоизм с моей стороны!" послышался ему, как бы в ответ на первую мысль, внутренний голос.
— Ручаться нельзя, Елена Викторовна. Отчего бы вам не переехать на Северную? Будь я на месте вашего мужа, я бы давно заставил вас переехать.
— Какого мужа? Откуда вы знаете, что я замужем? — сказала Леля и вдруг запнулась и вспыхнула. "Боже, что я наделала! Как он деликатен и как я глупа и бестактна!" — подумала она.
— Простите… Я сказал так, потому что мне сказали… — пробормотал Алексей Глебов, крайне смущенный этим ответом. — Но все равно, — прибавил он, — я сам как хороший ваш знакомый считаю себя вправе дать вам совет перестать рисковать вашей жизнью.
— Я не боюсь, — сказала Леля. — Вы слышали, — прибавила она, — что у меня недавно умер отец?
— Боже мой! Елена Викторовна! Я ничего не знал! Ради всегц святого, не примите мои слова за обыкновенную пошлую фразу, я от души говорю вам, что глубоко, глубоко сочувствую вашему горю!
— Благодарю вас, — сказала Леля, которую уже не в первый раз поразил искренний тон Глебова. — Я вижу, что вы действительно добрый человек, каким я вас считала.
Слезы блеснули на глазах ее.
— Елена Викторовна! — сказал Глебов, взволнованный ее скорбью. — Вы сочтете мои слова кощунством, и действительно с моей стороны кощунственно говорить с вами так, когда вы глубоко огорчены, но, поверьте, я говорю это от чистого сердца… Конечно, я не могу заменить вам ни отца, ни брата, но если вы хотите иметь друга, человека, способного ценить вас и сочувствовать вам, то вы найдете его во мне!
— Благодарю вас, — еще раз сказала Леля, протянув руку Глебову.
Он пожал эту исхудалую ручку своей сильной рукой, почерневшей от загара и от порохового дыма.
— А где брат ваш? — спросила Леля.
— Он вторично ранен и в госпитале.
— Ранен? Бедный мальчик. Неужели опасно? Я тоже не из одного любопытства спрашиваю, поверьте, Алексей Николаевич, мне очень жаль его.
— Рана серьезная, но опасности для жизни нет, и он поправляется. За ним ухаживает сестра милосердия, и мой братец уже успел в нее влюбиться, что немало способствует хорошему исходу его болезни.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
