зорко бодрствуешь над царскою казною,
Вдовицы бедный лепт и дань сибирских руд
Равно священны пред тобою.
И хотя известно, что в 1827 г. Мордвинов подал проект использования богатств Сибири, но нет ли в третьей строке намека на иную сибирскую тему? И вслед за этим в черновой тетради, под стихотворением «Кипренскому» снова навязчивая фраза: «И я бы мог…»
31 июля 1827 г. написан «Акафист Екатерине Николаевне Карамзиной»:
Земли достигнув наконец,
От бурь спасенный провиденьем,
Святой владычице пловец
Свой дар несет с благоговеньем.
Опять тема «Ариона», опять спасение, определившее миссию заступника!
Осенью 1828 г., когда развернулось опаснейшее для Пушкина дело о «Гавриилиаде» (см. ниже), вновь возникают виселицы – на этот раз в черновиках «Полтавы». Он рисует то всех пятерых казненных, то троих, то одного. Первый исследователь пушкинских рисунков А. Эфрос пишет: «… мы можем утверждать, что Пушкин чувствовал себя в таком же положении, в каком были декабристы во время следствия. Он переживал это мучительно. Он внутренне, по-настоящему объединял теперь их судьбу со своей. Видимо, самочувствие его порою доходило до такой потрясенности, что он даже примеривал – как это делал не раз и в других случаях, – судьбу пяти смертников к себе». Весь период, о котором ведется речь, шло такое «примеривание». Но оно в 1828 году отнюдь не закончилось.
В самом начале 1829 г. в Петербурге Пушкин зашел как-то к Анне Петровне Керн и, застав ее за письмом на Украину к сестре (Е. П. Полторацкой), экспромтом дописал на том же листке еще одну «шутку»:
Когда помилует нас бог,
Когда не буду я повешен,
То буду я у ваших ног,
В тени украинских черешен.
И, наконец, в 1829 г. виселица появляется на книге, подаренной в имении Грузины учителю Ромейскому.
Сопричастность судьбе казненных и отправленных на каторгу Пушкин ощущал всегда. Но с этим было смешано и другое чувство – сострадания. Об этом сказано в обращении к Пущину: «да голос мой душе твоей // дарует то же утешенье» и в послании «В Сибирь» (№ 37): «Храните гордое терпенье». Призыв к терпению перекликается с давней лицейской песней Дельвига, где есть строка: «в несчастье гордое терпенье». Исследователи отмечали, что сами по себе слова «гордое терпенье» есть не только обращение ко всем декабристам, но лично к Пущину и Кюхельбекеру, не забывшим гимн Лицея. Их ценят, любят, ждут – таков смысл обращения. Появление стихотворений «Стансы» (№ 32) и «Друзьям» (№ 79), за верноподданническую оболочку которых «доставалось» и по сей день «достается» Пушкину от критиков разного толка, по сути направлены к той же цели: наставить правителя на путь служения не себе, а отечеству, утешить декабристов, подать им надежду не только на освобождение, но и на осуществление замыслов. Уговаривая царя следовать примеру Петpa I, Пушкин написал: будь «памятью как он незлобен» – это конкретный совет вернуть свободу декабристам. Другое дело, что обращен он к глухому. Ответ А. И. Одоевского (№ 38) на послание Пушкина в Сибирь означает, что голос его был услышан и замысел понят. В 10-й главе «Онегина» Пушкин с особой силой подчеркнул свое единение с декабристами (по крайней мере до 1823 г.). Ему понадобилось для этого даже сказать в 3-м лице: «Читал свои ноэли Пушкин». И ноэли читал, и присутствовал при том, как «меланхолический Якушкин» «обнажал цареубийственный кинжал». Иначе говоря, полностью подпадал под «точную силу законов». Известно, что в одном из гипотетически сконструированных мемуаристами и пушкинистами вариантов продолжения романа в стихах сам Евгений Онегин должен был стать декабристом. И разве случайно напоминанием все о том же кончается великая книга:
Но те, которым в дружной встрече
Я строфы первые читал…
Иных уж нет, а те далече…
В 1830 г. в стихотворении «Герой» слышится уже несколько иной мотив – не столько просьба к царю, сколько укоризна, порицание:
Оставь герою сердце… что же
Он будет без него? Тиран…
Первый номер «Современника» в 1836 г. открывался стихотворением «Пир Петра Первого» (написано осенью 1835 г.). Пушкин, начиная журнал, с отчаянной смелостью повторяет свою главную мысль, главную боль. Почему пирует Петр?
Годовщину ли Полтавы
Торжествует государь,
День, как жизнь своей державы
Спас от Карла русский царь?
Родила ль Екатерина?
Именинница ль она,
Чудотворца-исполина
Чернобровая жена?
Нет! Он с подданным мирится;
Виноватому вину
Отпуская, веселится;
Кружку пенит с ним одну;
И в чело его целует,
Светел сердцем и лицом;
И прощенье торжествует
Как победу над врагом.
Сама идея стихотворения, быть может, возникла из слов Ломоносова о Петре I: «Простив он многих знатных особ за тяжкие преступления, объявил свою сердечную радость принятием их к столу своему и пушечной пальбою». Цензура не поняла или сделала вид, что не поняла декабристской ассоциации, но читатели всех поколений увидели ее четко.
После всего этого разве не имел он права сказать о себе в стихотворном завещании: «И милость к падшим призывал»?[170]
Поэт хоть и не оставлял усилий помочь друзьям через царя, но скоро понял их полную тщетность. Недаром один из современников (Н. В. Путята) в конце 20-х годов подметил в нем «какое-то грустное беспокойство, какое-то неравенство духа; казалось, он чем-то томился, куда-то порывался. По многим признакам я мог убедиться, что покровительство и опека императора Николая Павловича тяготили его и душили».
Из исследований А. А. Ахматовой с большой долей вероятности открылось, что Пушкин не раз искал безымянную могилу казненных декабристов на Невском взморье. Быть может, об этих поисках строки:
Стремлюсь привычною мечтою
К студеным северным волнам.
Меж белоглавой их толпою
Открытый остров вижу там.
Печальный остров – берег дикой
Усеян зимнею брусникой,
Увядшей тундрою покрыт
И хладной пеною подмыт.
Известна, пусть и полулегендарная, история о пяти щепочках, подобранных Пушкиным и Вяземским там, где были захоронены герои-мученики восстания. Как и Пушкин, Николай I на всю жизнь воспринял урок декабризма: только если поэт преклонялся перед мужеством друзей, разделял многие их мысли и чувствовал свой неоплатный долг, то царь до смерти ненавидел их и боялся – убиенных и заточенных. А потому все призывы к нему, явные и скрытые, оставались втуне.
«УБИЙЦУ С ПАЛАЧАМИ ИЗБРАЛИ МЫ В ЦАРИ»
Среди тех, кому новоиспеченный шеф рожденного 3 июля 1826 г. III Отделения собственной его величества канцелярии доверил тайную охрану императорской фамилии в Москве во время коронации, был почетный шпион генерал-майор Иван Никитич Скобелев. Перед тем долгое время занимал он должность генерал-полицмейстера 1-й армии, потом, проштрафившись, оказался в полуотставке и вот теперь получил шанс выслужиться. Еще в 1824 г. попались ему в доносе какие-то крамольные стишки, как водилось тогда, объявленные пушкинскими (без оснований). Генерал тотчас настрочил донос «второй степени»: «Не лучше ли бы было оному Пушкину, который изрядные свои дарования употребил в явное зло, запретить издавать развратные стихотворения. Не соблазны ли они для людей, к воспитанию коих приобщено спасительное попечение? … Если бы сочинитель вредных пасквилей немедленно бы в награду лишился нескольких клочков шкуры – было бы лучше. На что снисхождение к человеку, над коим общий глас благомыслящих граждан делает строгий приговор? Один пример больше бы сформировал пользы; но сколько же напротив водворится вреда – неуместною к негодяям нежностью!»
В июле 1826 г. Скобелеву просто необходимо было чем-нибудь оперативно отличиться в Москве. И вот сама судьба посылает ему агента III Отделения из числа незначительных, чиновника 14-го класса Коноплева. Тот докладывает, что получил от недавнего студента, а ныне кандидата, некоего Леопольдова список стихов Пушкина о 14 декабря. Скобелев, «большой специалист по Пушкину», читает стихи и понимает, что рыба приплыла к нему отменнейшая. Вот они:
