Она сделала паузу, чтобы затянуться сигаретой и проверить слушает ли Юра. Он слушал. Против воли, но слушал. Тогда она открыла рот и вдруг зашипела, как кошка, которой наступили на хвост. На секунду миловидное, правильное лицо исказилось, став лицом старухи — и в то же время очень молодой женщины, которая не растеряла волю к жизни. Словно с помощью сложной системы зеркал соединили две портретных фотографии одного человека, сделанных с разницей в пятьдесят лет. Этот симбиоз напугал Юру, выдернув его из безвременья, в которое он себя вогнал.
— И, самое главное — я не хочу умирать просто так, — сказала она тихо, но властно. — Не для этого я так долго жила. Ваш друг сказал одну поразительную вещь. Будто этот отель закрылся давным-давно, и все, кто сейчас здесь обитает, изгнаны из цивилизованного общества. Что это сплошь маньяки и антисоциальные элементы. И я подумала: «А ведь и в самом деле!» Угораздило же меня связаться с такой компанией!
Она в театральном отчаянии растопырила пальцы. Юра слушал. Без каких-либо эмоций он ждал, когда придёт время спустить курок оружия, которое она вставила себе в рот.
— Я не удивлена, — продолжила Наталья, затушив сигарету о спинку кровати и наблюдая, как по спирали летят вниз искры. Одна упала на простыню и прожгла дыру. — Мне они уже давно кажутся какими-то… странными что ли. Но дело даже не в этом. Это райское местечко подарило мне несколько десятилетий жизни, и сейчас я чувствую стыд за эти десятилетия, словно занималась чем-то не вполне достойным леди. Что ж, я пыталась уговорить Моше поехать со мной — он не захотел. Выбор, который он сделал, сейчас мне видится единственно правильным. Теперь его очередь звать меня с собой, и я приняла решение уйти к нему.
Она вздрогнула и сказала голосом побитой собачонки:
— Память подводит меня. Преследуют разные видения. Как будто я делала ужасные вещи. Я просыпаюсь в баре над стаканом горячительного, не помня себя, не помня, как пришла туда. Но самое главное, я чувствую, что сыщик прав, и все остальные точно такие же. Даже хуже. Не знаю, да и не хочу знать всех подробностей. Долгая история, правда? Много говорю, а вам всё равно. Но умоляю, побудьте со мной ещё немного — я чувствую, что было бы неправильным уйти одной. Вы новый человек здесь, а мои глаза затуманены. Из вашего разговора с этим сыщиком, Вилем, я поняла, что вы здесь вроде засланного казачка, Рэймонда Шоу из «Манчжурского кандидата», а значит, подскажете самый лучший вариант.
Она была права только отчасти. Он слушал, и очень внимательно, ощущая в голове ледышку, в которую превратилась префронтальная кора и ощупывая языком верхние зубы. Проветрив лёгкие, Юра мягко, почти ласково нажал на спусковой крючок:
— Спенси. Карлик, шибко говорливый уродец.
— О, я его знаю, — рот Натальи скривился. — На редкость отвратительный персонаж. Каждый раз, видя его, я спрашивала себя: как можно провиниться перед богом, чтоб он наградил тебя таким телом! Не говоря уж о том, что он любит выскакивать из тёмных помещений, хватать за ноги и спрашивать ужасно нелепые вещи. Или разъезжать на своей инвалидной коляске по коридорам ранним утром. Откуда только взялось это вычурное имя?
— Из фильма Дэвида Линча.
— Ах, Линч, — она закусила губу, глядя в пространство. — Великий кинематографист, мастер масок. Этот Спенси… могу я узнать, что он совершил?
— Сохранил разум, в отличие от всех остальных, — бросил Юра, уже не скрывая злость. — Он подскажет тебе самую лучшую музыку для твоего последнего танца. Найди его и предложи свои услуги.
Юра резко отвернулся и взглянул вниз, на быстро темнеющее озеро. Скоро за тучами взойдёт луна и вновь не найдёт ни единой лазейки, чтобы осветить подвластные ей земли. Размышляя об этом, Хорь слышал, как Наталья соскользнула с кровати, как вползли в уродливую обувь на высоком каблуке её похожие на поделки из папье-маше ноги. Отзвуки выстрела всё ещё гуляли от одного стекла к другому, когда шаги затихли внизу.
Совершенно запутавшийся, Юра уронил голову на руки.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Глава 21
Багрянец на воде
1
…вспомни, как подарил тем детям надежду. Не утонуть в бытовухе, шанс стать не такими, как все, нечто большее, чем закостенелое знание. Помнишь? Рассказывал о себе, потому что истина должна идти от сердца к сердцу, от одного опыта к другому. Что ты тогда им наплёл? Ждёшь-де своего часа, чтобы взойти на сцену, каждый день начеку, как юный пастушок с палкой и духовым ружьём, который ждёт приближения волков, вместо того, чтобы бежать в село за подмогой.
Ложь, до последнего слова.
И что же мы видим теперь? На что нам посмотреть, чтобы усладить свой взор созерцанием сильного, волевого человека? В твоей голове дурман. Всё проворонил, всё! Даже не бежишь: решение улепётывать со всех ног ведь тоже решение, пусть противоречащее жизненным принципам, которые ты обязал себя соблюдать так же твёрдо, как Роланд из известного цикла — помнить лицо своего отца. Ты спишь, погрузив сознание в омут самого чёрного на свете сна. Ты слеп и глух, и рот твой закрыт, потому что тебе нечего сказать. Ты пускаешь всё на самотёк, создавая точку невозврата, ту, за которой все жизненные события будут выходить под грифом «могло бы быть всё по-другому, если бы…»
Да, приятель. Ты — не Роланд, увы и ах, но ты — не Роланд.
Хорь очнулся рывком, как бывает, когда вспоминаешь о чём-то важном. Он в кровати, одеяло валяется на полу, а подушка пахнет её шампунем, хотя, казалось бы, это невозможно. Если Алёна и мыла голову (в чём Юра сомневался), то пользовалась шампунем из тюбиков «Дилижанса». Сколько часов он провёл в беспамятстве, установить не представлялось возможным. Глубокая, концентрированная ночь стёрла все границы и, кажется, растворила даже стёкла очков, которые Хорь с некоторым удивлением обнаружил на носу, хотя они вполне могли оказаться где угодно. Пятна высохшей влаги на них похожи на очертания существ, вышедших из леса и молчаливо сидящих на опушке, глядя на человеческое жилище и вырывающийся из его окон дым.
Юра не сразу понял, причём здесь дым. Подсознание сообразило раньше. Да, всё вокруг заполнено дымом, перспектива нарушена, в горле так сухо и горько, будто с момента, когда он делал последний глоток воды, прошли годы.
Мужчина закашлялся, пытаясь не снимая очков вытереть слезящиеся глаза, сполз с кровати, рухнув на колени. На четвереньках подобрался к окну и распахнул его, вслепую нашарив задвижку. Ледяной, почти зимний воздух окутал его сизым паром, украв, как пятак из кармана, остатки сна. Облака расползлись; луна, накрепко прибитая к небесам, не оставляла двойного толкования о природе прозрачного света, разлитого вокруг. Крупная вязь свитера не помогла задержать холод, зато вернула способность здраво рассуждать. Посмотрев налево, Юра увидел серебристо-багровые блики на озере. Свет мешался в нём, как кофе с молоком. О происхождении первых он уже знал, а вот вторые… вторые, как ни парадоксально это звучит, проливали немного света на происхождение дыма.
«Зелёный ключ» горит.
Набрав в лёгкие побольше воздуха, Юра нырнул обратно, в комнату. Споткнулся обо что-то, что с грохотом отлетело в сторону кровати, и только теперь понял, что спал в обуви. Что ж, это облегчает задачу. После пятнадцати секунд метания по комнате, отбитых пальцев и содранных локтей, дверь всё же сжалилась над учителем и проступила в дымной завесе, словно большая раскрытая книга. Ничего не соображая, Юра вывалился в коридор, заставил себя задержаться возле окна, не тратя время на поиск задвижки и разбив его намотанным на кулак носовым платком. Глотнул очередную порцию свежего воздуха.
Теперь он слышал звуки. Стон перекрытий, похожий на звук лопающихся кукурузных зёрен, звон сворачивающейся паутины. Дом сгибался в кашле, и зарево становилось ярче от мгновения к мгновению. Юра различал очертания ступенек, пустую бутылку, стоящую на одной из них и похожую на каплю бесконечно стекающего вниз олова.
