режиме радиомолчания.
— Я с тобой, командир, — решительно заявил Иван.
— Нам нельзя разделяться. Да и нечего тут делать, — пожал могучими плечами Буров. — Разве что соискателей в гости ждать. А там мы вытряхнем из Кости всё, что он знает. И вернёмся через их капсулы.
— Не смотри на меня, — округлила глаза бледная и чересчур подвижная Рената. — Я с тобой в любом случае. Вытащим Олю вместе. И домой. Домой-домой! Я печенья хочу в ванилином.
Это был выход в один конец. Все понимали это, и никто не бросался собирать контейнеры с водой и питательной смесью. Да и единственный оставшийся транспортёр не прошёл бы в горах, поэтому провизии с собой космопроходцы прихватили по минимуму, в расчёте на непростой пеший путь. Единственное, что взял с собой каждый, так это ПИМ.
Иван умудрился прикрепить протоволновой излучатель к бедру своей «Осы». Заряжая запасной аккумулятор, Роман смотрел на него и думал: парень ведь напрочь позабыл про страхи перед экзотелом. А что, если Ординатора опять не станет, но на этот раз Иван будет внутри экзотела?.. Рената утверждала, что проведённая психокоррекция глубинна, что она если и зависит от Ординатора, то не намного. Но отчего-то Роман сомневался.
Иван был одного возраста с Лёшкой Корстневым, сыном этого добродушного толстячка, что запустил их помирать за сто десять световых. Вот интересно, а если вместо Ивана тут оказался бы он, Лёшка?.. Что бы тогда запрашивал в эфире начлаб?
Врали все. Ложь — часть человеческой натуры. Наверное, неотъемлемая. Не зря же желая очеловечиться, синтетик, называвший себя Майклом Бёрдом, в первую очередь подражал именно ей, постоянно нагромождая новые этажи вранья.
Роман сжёг тело Саныча — не хотел оставлять на откуп Ясной то, чего она не могла по определению. Вынес его наружу, прямо на песок, обложил запасными колёсами для транспортёров и поджёг. И долго заворожено глядел на голубоватый, как от газовой плиты, огонь. Он был словно бы жидким, не устремлялся вверх, а стелился, растекался обжигающим облаком. Наверное, об этом феномене упоминал заблудившийся в себе юнец Трипольский. Ясная даже тут была другой.
С остальными телами поступили так же. Люди, пришельцы для этой планеты, горели дымно, чадили чёрным, но жара от огня датчики экзотел на расстоянии пары метров не фиксировали. Голубой огонь стекал с верхних тел на нижние, обнажал их, наперво съедая одежду, затем брался за кожу. Мёртвые лица учёных-женщин — Хельги Йендаттер и Агне Христичас — казалось, смотрели на Романа с благодарностью. И назиданием.
* * *
Иван ещё долго ощущал тошнотворно-сладкий запах гари. Хоть по идее и не должен бы, ведь как и командир, находился в экзотеле. Но он когда-то настолько впечатался в мозг, что вдыхать копоть было не обязательно, достаточно просто не сопротивляться памяти…
Дышать на Ясной можно было и напрямую, но кто знает, что ещё она приготовила. Поэтому решили не пренебрегать брикетами «китайского воздуха», запасы которого хранились в складе, где когда-то пряталась от свихнувшегося Иконникова бедняга Джессика Бристоу. Иван собрал несколько полноценных брикетов для экзотел и скафандров, отнёс в ангарный и вернулся за небольшими, которые вставлялись в противогазы. Но к своему удивлению не нашёл нужного количества. Зато нашёл кое-что другое.
Его было видно только с этого ракурса — из-за стеллажей у дальней стены, где под ворохом одежды ещё могли найтись те самые брикеты в противогазы. Едва Иван обернулся к выходу, символ сложился сам. Как мозаика в музее оптических иллюзий, он распадался, стоило шагнуть вбок. Стойка полок, выгнутые почему-то кронштейны, странные потемнения стен симметричной дугой вверх… Всё это вдруг сливались в очевидный трезубец. Но почему его видно именно отсюда?
Иван глянул под ноги. Он стоял ровно там, где Джессика устроила себе лежанку. Минимум дважды в день она находилась в этом месте. Значит, не видеть символ-трезубец попросту не могла. Вряд ли она сама сделала его. Скорее, кто-то пытался что-то сообщить Джессике.
Иван любил графологию и каллиграфию. И, будь этот кто-то знаком с греческой письменностью, можно было бы сказать, что символ — эллинская буква «Пси», что означало «душа»…
Рената и Буров нашлись в медблоке. Инженеру накладывали тугую низолиновую повязку на рёбра, чтобы движение не отзывалось болью в не совсем ещё сросшихся рёбрах. Роман первым узнал об Ивановой находке. Несмотря ни на какие обстоятельства, он оставался для него командиром.
— Это страж, — подумав, заключила Рената. — Он показывал Джессике символ. Видимо, это существо способно воздействовать на материю. Или, что вероятнее даже, страж воздействовал на разум самой Джессики, чтобы она сама…
— Там кронштейны в палец толщиной, Рената Дамировна… — засомневался Иван.
— Не думаю, что символ имеет то значение, о котором сказал Иван, — вставил Буров. — Если только этот самый… страж родом с Крита.
— Или Афона, — посмеялся Иван. — Эта буква и в церковном старославянском есть.
— Кислых?
— Вряд ли, — покачала головой Рената. — Думаю, всё-таки страж. Не знаю, кто он, но подозреваю, что это ифрит. Возможно, он охраняет что-то на Ясной… Что-то, что Ганич персонифицировал для меня ребёнком. И, почему-то, с синдромом Дауна… Что-то начатое, но не довершённое, что-то… до чего хотят добраться и белотелые, и люди. Кстати, Леонид Львович называл их своими «собратьями».
— Единобожцы?!. Их только не хватало, — возник в проёме Роман. — Что, Корстнев по-твоему похож на верующего?
— А они разве выглядят как-то особым образом? — парировала Рената.
— Интересно, если страж без труда лезет в голову людям, — нахмурил брови Истукан, — может, есть и обратный путь?..
— Я предлагала… — как бы в сторону проговорила Рената.
— В погружении в повреждённую не было необходимости. И не будет — мы оставим её тут, — напомнил Роман. — Но как факт…
— Как факт — да. Механизмы одни и те же. По-сути, страж тоже действует через Ординатора, только другого, более… сильного что ли… И при необходимости я могу обратиться к нему. Но… только если мы возьмём с собой Милославу. Она — передатчик.
— Исключено, — отрезал Роман.
— Или если ты будешь ближе к самому стражу, — вставил Буров.
— Или так.
Тридцать третья экспедиция покидала стыкованные буквой «Г» модули в молчании, но каждый прокручивал в памяти мнемозапись с призывом Корстнева. Спектакль пошёл не по сценарию, и режиссёру пришлось вопить из-за кулис.
Что ж, невольные актёры готовы откликнуться.
Перед самым уходом из медблока Рената задержалась. Она подошла к капсуле гибернации, где мирно спала ни в чём не повинная девушка. Положила ладонь на стеклопластик, сквозь которой в синем цвете виднелось осунувшееся лицо повреждённой. Странно, но у Милославы так и не начали отрастать волосы…
Рената посмотрела
