Читаем без скачивания Ромашка. - Николай Далекий

Девушка сидела у окна. Слезы катились из ее раскрытых глаз. В эти минуты война казалась Оксане не только жестокой, но и чудовищно нелепой, неправдоподобной. В эти минуты она не перила в существование Анны Шеккер, не верила тому, что случилось в вагоне и еще раньше — в селе Ракитном. Она была обыкновенной девушкой, она любила, тосковала, она изнемогала от горя и тоски.

Но Анна Шеккер существовала. Каждое утро Оксана появлялась на аэродроме к назначенному часу, неизменно бодрая, подтянутая, веселая. Дела старшей официантки шли прямо–таки отлично. Капитан Бугель уже успел передать владельцу комиссионного магазина два чемодана с продуктами, и его тайная компаньонка получила свою долю барыша. У Анны Шеккер появились новые туфельки, синяя шевиотовая юбка, спортивная куртка из светло–коричневой замши и еще множество других, более мелких, но нужных девушке вещей. За время работы в столовой она заметно поправилась, похорошела, и когда капитан Бугель увидел Анну в новом наряде, он счел нужным ее предупредить.

— Вы найдете хорошего жениха, Анна. Только не связывайтесь с каким–нибудь летчиком. Это все пустые и легкомысленные люди. Выбирайте кого–либо попроще и посерьезнее. Вам нужен человек, который ходит по земле, а не летает в облаках. Я говорю вам это так, как бы сказал своей родной дочери.

Анна поблагодарила начальника столовой за отеческий совет и сказала, что решится на замужество только после окончания войны.

— Правильно! — одобрительно, но мрачно усмехнулся капитан. — Муж на войне — это уже наполовину не муж, а покойник. Сколько вдов, боже мой, сколько несчастных вдов!..

Но капитан Бугель преувеличивал события: в ту пору еще мало вдов было в Германии.

Гитлеровцы снова наступали. Они овладели Керчью и заявляли, что «падение Севастополя, упорно обороняемого кучкой обезумевших, фанатически преданных советской власти политруков и матросов, — дело ближайших двух–трех дней». Южнее Харькова им удалось пленить большую группу советских войск. Они начали прорываться к Курску, Воронежу, Купянску.

Оксана читала немецкие газеты, слушала радио, смотрела на карту. Она улыбалась — Анну Шеккер должны были радовать такие великолепные сводки с фронта. Обещанное фюрером летнее наступление было в разгаре, а лето только начиналось… У Оксаны спирало дыхание, когда она рассматривала карты, печатавшиеся в газетах, улыбка застывала на ее лице, словно приклеенная. Черные стрелы, обозначающие направление ударов гитлеровских армий, с каждым днем продвигались дальше на восток. Где, на каком рубеже советские войска остановят врага? Остановят ли?

Тихий не появлялся. Связные выходили навстречу Оксане раз в неделю, регулярно. Но девушка все чаще и чаще вместо обычной «посылки» подавала им условный знак «все по–старому». Ничего нового Оксана не могла сообщить: вот уже около месяца на Полянском аэродроме базировалась прибывшая сюда дивизия бомбардировщиков дальнего действия; прежние части авиации — легкие бомбардировщики и истребители — перекочевали поближе к фронту.

Чтобы хоть немного рассеяться, девушка в свободное время бесцельно бродила по городу. Чаще всего она уходила на окраину, туда, где на тихих улицах стояли беленькие домики, окруженные садами. Почти в каждом домике окна, выходившие на улицу, были закрыты ставнями. Их взрослые обитатели старались не показываться без дела на улице, да и во Двор выходили редко, точно боялись «дурного глаза». Только неугомонная детвора собиралась в стайки, носилась по улицам, подымая босыми ногами пыль, заводила игры. Но и дети при появлении немцев или полицаев быстро исчезали в своих калитках, и улица становилась совершенно пустынной.

Однажды во время своей прогулки Оксана очутилась на незнакомой улице. Она ничем не отличалась от других, только тут, пожалуй, было больше зелени, домики по самые верхушки крыш тонули в густой листве деревьев.

Девушка шла узким тротуарчиком по теневой стороне, и вдруг при одном взгляде на калитку у нее перехватило дыхание. На столбе была прибита полоска жести с надписью: «Цветочная, № 10, П.Ю.Кулик». Первым чувством, появившимся у Оксаны при виде надписи, была не радость, а страх. Она совершила недозволенное: ей нельзя ходить по этой улице, ей нужно немедленно уйти отсюда. Но что–то большее, чем любопытство, заставило девушку идти дальше. Оксана поняла, как долго обманывала себя: ее блуждания по городу не были бесцельны — она давно уже искала ту улицу, где жил Андрей и где, может быть, по сей день живет его мать.

Она знала, что поступает вопреки здравому смыслу и подвергает себя опасности, но то, что привело ее сюда, было сильнее голоса рассудка. Теперь ее уже ничто не могло остановить. Девушка нащупала, проверила, лежит ли в нагрудном кардане куртки пропуск на аэродром, приняла надменную осанку и ускорила шаги. Неизвестно, где служит Анна Шеккер и какое ей дали поручение. Она — немка, она идет по делу. Предположим, что ей по какой–либо причине потребовалось выяснить, кто живет в доме номер 34 по Цветочной улице.

Двадцать восьмой… тридцатый номер… Оксана шла. Тридцать второй… Вот следующая калитка, но на ней нет таблички. Девушка без колебания повернула деревянную щеколду и толкнула покосившуюся, заскрипевшую на петлях дверцу. Узенький дворик. Слева между молодыми деревьями виднеются тщательно обработанные грядки, справа — у маленького крытого черепицей домика — зеленый шатер беседки, увитой диким виноградом. Вот и домик, ставни не закрыты, но окна задернуты белыми занавесками, на дверях висит замок, вдетый дужкой только в одно кольцо. Хозяева дома…

Когда Оксана вошла в опрятные сенцы, послышалось щелкание пружины. Этот звук раздался где–то справа. Девушка осмотрелась. Справа виднелась крашеная дверь. Ага! Хозяева услышали чьи–то шаги или увидели, что кто–то прошел мимо окон, и успели повернуть ключ в дверях. Оксана кашлянула и громко постучала. Тишина, какой–то неясный скрип. Девушка выждала несколько секунд, снова постучала и сказала по–немецки:

— Открывайте! Приказываю открыть!

Раздались торопливые шаги, щелкнул ключ, дверь открыли. На пороге стояла женщина в простеньком ситцевом платье. Лицо ее было бледно, черные глаза смотрели на Оксану строго и печально.

— Что вам нужно? — спросила женщина, не обнаруживая каких–либо признаков беспокойства, тревоги.

— Фы есть хазяйка этот дом?

— Да.

— Прошу фамилия?

— Савченко.

Оксана вынула из кармана пропуск и, раскрыв, поднесла его к лицу женщины.. Затем, уже не обращая внимания на хозяйку, вошла в просторную комнату. Тут было чисто и опрятно. У окна стояла ножная швейная машина. Мебель составляли дубовый стол, широкий платяной шкаф, кровать и несколько стульев. На стене висели два портрета в рамках овальной формы: молодой лобастый мужчина с курчавой шевелюрой и веселыми насмешливыми глазами и сияющая счастьем девушка с открытым милым лицом. Немного ниже, между портретами, висела фотография юноши. Его смуглая шея выглядывала из открытого ворота белой рубашки, слегка вьющийся чуб свисал на выпуклый лоб, глаза под густыми разлетистыми бровями смеялись. Это был Андрей.

— Какая есть семья? — спросила Оксана, отводя взгляд в сторону.

— Я одна, — ответила за ее спиной женщина.

— Муш?

— Муж умер давно, двенадцать лет назад. Несчастный случай. Он был машинистом на железной дороге.

— Тети?

Мать Андрея не отвечала.

— Тети? У фас есть?

— Был сын… — упавшим голосом произнесла женщина.

Оксана резко повернулась к ней. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, обе с отчаянием, обе не понимая истинного смысла этих взглядов.

— Где он? Что с ним? — спросила девушка, хватаясь рукой за спинку стула.

В это мгновение она забыла, что ей нужно говорить с немецким акцентом.

— Не знаю…

— Почему — был сын? Разве его нет?

И снова они не поняли того, чего опасалась каждая из них, того, что таили они в своих сердцах.

— Как я могу знать? — печально сказала женщина и опустила глаза. — Может быть, убит.

У Оксаны отлегло от сердца — известия о смерти Андрея нет. Она села за стол и нежно провела рукой по льняной скатерти. Это был непроизвольный жест: девушке хотелось погладить плечо матери Андрея, успокоить ее. И Оксана испугалась: Анна Шеккер вела себя странно, совсем не так, как следовало бы ей вести себя в этом доме.

— Фаш сын есть русский зольдат? Он на фронт?

Мать Андрея, видимо, сумела оправиться от первого острого чувства страха, вызванного появлением неизвестно зачем пришедшей молодой немки. Инстинкт матери подсказал ей, что незванная гостья не так уж страшна, как это показалось ей вначале — она сама чего–то боится. Женщина села за стол и начала спокойный, обстоятельный рассказ.

Ее сын жил в Харькове. Когда началась война, его, конечно, мобилизовали. Как вам известно, всех молодых, здоровых мужчин брали в армию. Она получила от него только два письма. Писал с дороги. Куда их везут — не знал. После этого писем не было. Она думала, что сын попал в плен. Однако не так давно в Полянск вернулся один инвалид, он говорит, что видел ее сына еще в прошлом году, когда эшелон с бойцами прибыл в Киев, и будто бы слышал потом, что сын ее был тяжело ранен. Случилось это не на фронте, а там же, на станции — случайно разорвалась граната. Так что ее сын с немцами не воевал и ни в чем перед ними не виноват. Если он жив, то, может быть, еще вернется, сейчас много инвалидов возвращается, и немцы их не трогают, так как эти люди для них уже безопасны. Значит, и ей за сына бояться нечего. Вот все, что она может рассказать.