руки о край рыбацкой куртки и открыл коробочку.
— Очень красивая, спасибо. Хорошо, что вы к нам приехали. Я помню, как вы приезжали раненый, после того случая…
«Сейчас спросит меня о Бене Паркере», — подумал Джо, но старый Мэлэчи еще раз осмотрел трубку, подержал во рту, а затем снова положил ее в коробочку.
Вчетвером начали подниматься наверх. Гастингс сам нес свою огромную рыбу и не разрешал никому помогать ему. Снял только капюшон, и Алекс увидел, что он совершенно лысый, но лысина была ему к лицу. Она придавала солидности, как тем древним римлянам, чьи бюсты с лысыми мраморными головами кажутся современному человеку исполненными императорского достоинства.
— Сейчас мы законсервируем этот ваш трофей, — сказал Мэлэчи, — чтобы вы смогли забрать его с собой на память.
Гастингс обрадовался, но все-таки уточнил, действительно ли довезет голову рыбы после такой короткой обработки. Но Драммонд успокоил его, рассказав о нескольких своих трофеях, которые старый садовник законсервировал только ему одному известным способом. Алекс не прислушивался к разговору. «Чего-то не хватает? — думал. — Но чего? Ага, знаю. Он не спросил меня о Паркере. Почему Мэлэчи не спросил меня о Паркере?»
— Я должен посмотреть, как вы будете обрабатывать эту рыбу! — Гастингс казался в этот момент настолько взволнованным, словно решалась судьба его визита в Англию. — Я могу присутствовать?
— Почему бы и нет? — садовник усмехнулся. — Идем.
Они пересекли террасу.
— Поскольку мы не поймали такую рыбу, то не будем смотреть на нее завистливыми глазами, — сказал Драммонд. — Мистер Алекс и я немного походим по парку. Сегодня слишком хороший день, чтобы проводить его в коптильне. Идем, Джо!
Он повел Джо в сторону дома. Гастингс и садовник направились к маленькому домику, стоявшему над обрывом и так заросшему — плющом и дикими розами, что, кроме трубы и кусочка красной крыши, трудно было еще что-то различить.
Драммонд и Алекс прошли сквозь прихожую и оказались на противоположной террасе. Парк в середине лета полыхал всеми красками. Четыре гигантских платана, стоявшие, как мощные часовые, по обе стороны входа в аллею, сверкали на солнце белыми стволами. Дальше парк прятался за стеной старых лип, под которыми кое-где виднелись исчезавшие в тени исхоженные тропинки. Мужчины в молчании вошли в просторную липовую аллею, которая, как с грустью отметил Алекс, вообще не изменилась после того, как он увидел ее впервые. «Мне было тогда двадцать лет, — подумал он с неожиданным отчаянием, — двадцать лет… Был молод…» Но и сегодня он не ощущал себя стариком. Каким-то поразительным образом жизнь отодвигалась и все еще стояла перед ним. Он продолжал верить, что наступит день, когда она начнется по-настоящему, словно все, что с ним происходило до этого, было каким-то временным состоянием, которое стабилизируется и приобретет смысл.
— Ты знаешь, — вдруг сказал Драммонд, — я только недавно начал верить, что началась настоящая жизнь.
Алекс вздрогнул. Айон произнес эти слова, будто читал его мысли.
— Тебе повезло, — ответил он, силясь улыбнуться, — я еще не могу так сказать о себе.
— Все еще не можешь найти себя?
— Все еще не могу.
Они снова замолчали.
— Я ощущал то же, когда война закончилась. — Драммонд остановился, поднял засохшую ветку и осторожно убрал ею с тропинки толстую волосатую гусеницу, которая собиралась перебраться на другую сторону, не подозревая о мужских ботинках. — Вначале все: моя работа, образ жизни, беседы в лаборатории и в клубе, улица и все те дела, которыми люди занимаются в мирное время, — казались мне очень смешными и ничего не значащими. Я смотрел на людей и говорил себе: «Что он знает? Что он может понять? Ведь он не летал со мной ночью здесь или там, не спал в ботинках и комбинезоне, ожидая сигнала „По машинам!“. Что он знает? Что другие знают? Что может меня с ними связывать?». Постепенно это прошло. Тебе, вероятно, такое знакомо. Тот мир начал бледнеть, стираться, стал похожим на приключенческий фильм, который я определенно когда-то смотрел, но в котором, однако, не мог принимать участия Айон Драммонд, профессор, член Королевского химического общества, уравновешенный ученый, занятый маленькими процессами внутри неосязаемых кусочков материи. И наконец я поверил в это. Однако высокая ценность того мира, острота его переживаний и великолепная, страшная окраска той жизни держали меня по-прежнему в плену. Я постоянно скучал и не мог найти развлечений, которые бы заставили забыть меня о прошлом, и отдыха, после которого бы я почувствовал себя освеженным. Ты не замечал этого, верно?
Он искоса посмотрел на приятеля. Они шли сейчас по узкой тропинке, которая под прямым углом уходила от липовой аллеи и вилась по английскому парку, заросшему кустарником и нестриженой высокой травой с полевыми цветами.
— Нет, — искренне сказал Алекс, — даже не подозревал. Мне казалось, что ты легче всех нас сумеешь вернуться к жизни и наслаждаться ею. Даже там… тогда… ты не производил впечатления, будто… будто слишком переживал… Потому что я, видишь ли, боялся тогда… ужасно боялся… целые годы… — Он глубоко вздохнул.
— Боже! — Драммонд остановился. — И ты думал, что я не боялся? Разве человек может не бояться смерти, если постоянно, ежедневно подвержен ей. В первый момент это как приключение, позже — страсть, а в конце остается только страх. Ты знаешь, мне кажется, что, не завершись война в мае, в июне я бы сошел с ума. Я был полностью истощен, полностью!
— Правда?
— Честное слово! И что самое удивительное, я был всегда убежден, что именно ты, ты, который постоянно пребывал в прекрасном настроении и не утрачивал способности шутить в самых кошмарных ситуациях, что ты ничего не боишься. Я ужасно тебе завидовал. Если бы ты знал…
— Чертовски забавно, — сказал Джо, — через столько лет узнать правду о себе. А ведь мы так долго жили под одной крышей и переносили вместе одни и те же тяготы.
— Думаю, что эти годы и должны были пройти, чтобы у нас появилось мужество говорить о пережитом страхе. Тогда было трудно о нем говорить.
— Да. Тогда было трудно говорить.
Они оказались на месте, где тропинка терялась в цветах. Там стояла деревянная скамья, около нее — низкий каменный столик, покрытый зеленым мхом, на который падал яркий луч солнца, проникавший сквозь листья рябины. Они сели.
— Но ты все-таки нашел смысл жизни, — задумчиво сказал Алекс. — Вероятно, ты прав. Если бы я был тобой, то, пожалуй, тоже имел бы его. У тебя прекрасная жена и замечательная профессия, в которой ты стал большим человеком. Соединение таких двух страстей наверняка может дать счастье. Думаю, мне хватило бы и одной
