Степану стало не по себе, стало страшно за землю, которая лишалась рабочих рук, страшно за далекую Кохановку. Знал он, что на Украине только-только приступили к коллективизации. А вдруг и в его родном селе люди, как глупые телята, которых надо силком тащить к коровьей сиське, заупрямятся, не пойдут в колхоз?
И тут он представил себе Христю, которую вместе с ее детьми увозят в незнакомую и холодную Сибирь...
Как ни странно, Степана вернула в Кохановку так и не увядшая за годы любовь к Христе.
Он уже прослышал от людей, что Христя живет с Олексой в мире и дружбе. Отделились они от старого Пилипа, построили на краю села хату, обзавелись крепким хозяйством. Христя родила Олексе двух дочек - Тосю и Олю - и любила их какой-то неистовой, почти животной любовью. Соседи Олексы диву давались, видя, как его жинка до одури забавлялась детьми. Начнет, бывало, ласкать их, целовать, тискать и, казалось, совсем рассудок теряет. Олексе не раз приходилось силой отнимать у Христа вопящих дочурок.
А однажды она до полусмерти избила соседского мальчишку, обидевшего на улице ее старшую, Тосю. Потом с яростью срубила под окном хаты молодую сливу, о колючки которой поцарапалась девочка.
Можно было подумать, что Христя никогда и не любила Степана. А он все-таки решил предупредить ее и Олексу о неотвратимо надвигавшейся беде.
Солнце щедро лило на землю горячее золото, и оно, ударяясь о лиственный навес ясеней, расплескивалось по ярчуковскому подворью жаркими пятнами. Платон Гордеевич и Степан сидели в тени сарая на почерневшей от времени колоде и вели неторопливый разговор. Платон, слушая горький рассказ Степана, дымил цигаркой, шумно вздыхал, охал, зло матерился или с удовольствием прищелкивал языком, если Степан говорил о событиях, радовавших хлеборобскую душу Платона.
- Значит, крути не крути, а другой дороги, кроме как в колхоз, нет, сказал Платон Гордеевич, будто подводя черту под услышанным.
- Да, дядьку Платоне, - с убеждением знающего человека ответил Степан.
- И ты думаешь, что и Оляну могут принять в колхоз?
- А почему нет, если успеет раскассировать свое хозяйство?
- Молод ты еще, Степане... На черта мне такой колхоз, где рядом со мной будут Оляна, Пилип, Лысаки, которые имеют земли сейчас больше, нежели все кохановские мужики? Пилип же скорее удавится, чем станет работать вместе с бывшими своими наймитами!
- Леший с ними - и с Оляной и с Пилипом! - в сердцах воскликнул Степан и, смущенно уткнув взгляд в землю, каким-то виноватым голосом сказал: - Христю мне жалко...
Платон помолчал, будто не придал значения последним словам Степана, потом продолжал:
- Конечно, все они могут податься в колхоз. Спустят на торговице скот, распродадут хозяйство, закопают в землю гроши, припрячут зерно, а потом, может, и запишутся. Только не для того, чтобы на ноги колхоз поставить. Уж постараются богатеи доказать, что проку от колхозов никакого.
- Ничего не поможет! - Степан зло засмеялся. - Скрутим им рога!
- Попробуй перехитри Оляну. Она как кошка: как ни брось - все на ноги встанет. - Платон Гордеевич дружелюбно покосился на Степана и, пригасив под усами улыбку, спросил: - Так, говоришь, Христю тебе жалко?
Степан тяжело вздохнул, хотел что-то сказать, но Платон перебил его:
- Олексу, думаю, не раскулачат. Хозяйство, правда, у него справное, но не кулацкое. Наймитов не держит. Можно, конечно, предупредить...
- Сделайте доброе дело, дядьку Платоне!
Степан уже собирался уходить, когда у ворот ярчуковского подворья остановился всадник - босоногий лет двенадцати парнишка на разгоряченном пегом меринке. Запинаясь от смущения, он сказал писклявым, девчоночьим голосом:
- Мне нужен... дядько нужен - Платон Ярчук.
- Ты из Березны? - с непонятной тревогой спросил у парнишки Платон Гордеевич, вставая с колоды.
- Ага...
- Я и есть Платон. Что там?
Парнишка, сдерживая пляшущего меринка самодельной ременной уздой, выпалил скороговоркой:
- Тетка Ганна уже собралась. Велела сегодня приезжать за ней.
Платон Гордеевич досадливо поморщился, оглядел свою хату, будто подпоясанную безобразно обтрепанной рыжей тесьмой, и ответил:
- Добре... Скажи, что приеду.
Парнишка на месте развернул меринка, и тот, скосив набок голову, понес его посреди улицы, взбивая копытами дымчатую пыль.
Платон Гордеевич, чтобы упредить расспросы Степана, пояснил:
- Присоветовали мне одну вдовицу из Березны. Месяц уламывал... Потом согласилась, а переехать никак не соберется.
- Я уже смекнул, в чем дело. - Степан засмеялся, сверкнув крепкими, белыми зубами. - Только хата ваша не готова к свадьбе. - И он указал глазами на облупленную стену.
- Какая там свадьба! - поморщился Платон. - А хату заставлю побелить того, кто дегтем ее обляпал.
Торопливо попрощавшись с озадаченным Степаном, Платон Гордеевич направился будить заспавшегося Павлика.
10
На кухне Оляниного дома стоял теплый и густой бражный дух. Оляна, сгорбившись, сидела на низком стульчике и, поглощенная тревожными мыслями, подкладывала небольшие пучки соломы в лежанку. Солома горела неторопливо; острые языки огня лениво лизали черное днище вмурованного в лежанку железного куба с закваской. От залепленной тестом крышки куба протянулась к бочке с холодной водой труба змеевика. Спиралью ввинтившись в воду, труба у самого днища протыкала деревянный бок бочки, и из нее тонкой струйкой сбегала в стоящую на полу бутыль самогонка.
От долгого сидения у Оляны ломило спину. Позади - бессонная ночь: много ведь надо нагнать самогонки, хотя Оляна и не была намерена устраивать для Назара шумную и вызывающе-богатую свадьбу.
Можно бы Назару еще годок-два парубковать, но Оляна решила женить сына этой осенью. Нужно дробить хозяйство, делить землю, продавать скот. Получила Оляна от старшего сына Ивана письмо из Харькова. Иван пошел далеко: закончил в прошлом году Киевский кооперативный институт и работал сейчас инспектором кооперативного союза. Много раз читала и перечитывала она Иваново письмо. И непонятно, о ком сын больше тревожится: о себе или о матери? Наказывает как можно быстрей женить Назара и выделить ему самостоятельное хозяйство; советует продать волов, половину коней, рассчитать всех наймитов. А как только объявят в Кохановке об организации колхоза - вступать в него первой и звать за собой людей. "Не дай бог, пишет Иван, - чтоб я оказался сыном раскулаченных. И вас заметут на Соловки, и меня погонят из партии".
Может, не послушалась бы Оляна сына, если б те же советы не дал ей еще один верный человек. Оляна не знала ни его имени, ни места жительства. Впервые появился он в ее хате лет шесть назад.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
