но его нет – да, есть, пожалуй, левый вектор, но в целом книга Сунгатова – это осознанная полифония сомнений, разговор дивидов.
Когда стихи фиксируют процесс даже не собственного создания, а мышления их автора, мы готовимся к чему-то нетривиальному, и Сунгатов это ожидание оправдывает. Вот стихотворение, называющее Юрия Кузнецова, Дмитрия Александровича Пригова и Кирилла Медведева, называющее, как кажется поначалу, во вполне ироническом ключе – но ирония ли это? Нет, это мышление, отметающее «похожее» и ищущее «своего». Мышление, которое может бросить работу, если становится понятно, что оно делается предсказуемым: так стихотворение о президенте, который наедине с собой говорит стихами Виталия Пуханова, выглядит типичным гэгом «для тусовки», пока не обрывается строкой «[парадоксальная концовка]»: в принципе, такие приемы тоже хорошо известны, но презумпция серьезности намерений, которую создает у читателя вся книга Сунгатова, заставляет поверить, что это не прием ради приема. Тотальная критика, перескакивающая с одного предмета на другой, критикующая сама себя, слепок мышления автора, не доверяющего пафосу («мертвые однополчане / говорили с ним во сне / „все поэты лежат в дагестане / а не в чечне“» – из лучшего стихотворения книги) и не желающего становиться в заранее предуготовленную для него позу.
И даже этот текст,написанный как бы от нашего имени,вы заканчиваете словами:«Но скоро мы все равно вас уничтожим»,потому что действительно в это верите,хотя ничего о нас не знаете.На самом деле / нам абсолютно все равно.Честно говоря, мы вообще никогда о вас не слышали.Мы вас даже не представляем.Но скоро мы все равно вас уничтожим.
Полина Барскова. Хозяин сада / Предисл. И. Сандомирской. СПб.: Книжные мастерские, 2015
Воздух
Стихи Полины Барсковой всегда отличались недоверием к тому умению, которым она обладает, – к возможности безукоризненной красивой и правильной поэтической речи. Эти стихи назначают себе испытания, ставят себе подножки, переодеваются в рубище. Как указывает в предисловии Ирина Сандомирская, это – во многом – стихи о стыде, а стыд естественным образом выражается через то, что считается постыдным, – человеческую физиологию. Речь Барсковой проходит через двойной фильтр формального излома и эстетизации антиэстетического. Новые стихи вслед за «Прямым управлением» и «Сообщением Ариэля» деконструируют важную для Барсковой мифологию петербургской/ленинградской культуры, находят оживляющие крючки литературной традиции (см., например, стихотворение «Книга джунглей» о мангусте, приобретенном Чеховым; примечательно, что этот эпизод должен, казалось бы, быть уникальным – мало ли в двадцать раз более известных историй о Чехове, – но к нему же обращается в своей повести «Остров Цейлон» украинский прозаик Михаил Назаренко).
Впрочем, кажется, что в «Хозяине сада» происходит принципиальное укрупнение: Барскову занимают уже не столько трагические культурные коды конкретной традиции, сколько общие, глобальные мотивы смерти, распада, времени, стыда: конкретные сюжеты – не сказать что сводятся к иллюстративному материалу, но явно отступают с первого плана, оставаясь при этом на авансцене в прозе Барсковой.
Когда за каждым из невзрачных, сладких насПовадишься ходить в свой санитарный час,Услышишь дрязг и плач, так звякает посуда,Когда ее сдают, услышишь вонь и вой,Но мы не будем твойНо мы не будем твой:Мы жили вкруг него и наблюдали чудо.
Наталья Горбаневская. Избранные стихотворения / Сост. И. Булатовский; предисл. Д. Давыдова; послесл. Т. Венцловы, П. Барсковой, И. Булатовского. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2015
Воздух
Избранное Натальи Горбаневской вышло через два года после ее смерти. Прижизненных книг избранного у Горбаневской выходило как минимум три, две – относительно недавно, но в них не включались стихи последнего, 2013, года: Наталья Евгеньевна ушла на новом взлете своей поэтики, одновременно мудрой и властно-легкой. Впрочем, это собрание обращает на себя внимание как раз еще и благодаря «составительскому» отношению к легкости. Его составил Игорь Булатовский, один из любимых поэтов Горбаневской в последние годы ее жизни. Интересно и поучительно наблюдать, как он выбирает из стихов Горбаневской то, что ближе ему – автору, для которого принципиально важна усложненность синтаксиса и структуры текста («Все было без толку. Известка / на стены шлепалась враздрызг, / и кровля не ложилась жестко, / но оползала. Кабы риск // на все махнуть и поселиться / в сих недостроенных стенах / был невелик… Но повилица / стеблями цепкими на нас // глядела в щели, лезла пакля / с исподу драночной щепы, / и крыша плакала…» – периоды такой длины характерны для поэзии Булатовского, но редки у Горбаневской; думается, можно назвать их истоком поэзию раннего Пастернака). Одновременно эта тенденция создает правильное в целом впечатление последовательного освобождения цельной поэтики Горбаневской, выхода из напряженных поисков, движения к легчайшей форме – в частности, форме восьмистишия, о которой не в первый раз пишет в предисловии к книге Данила Давыдов. «Избранные стихотворения» могут служить прекрасным введением в поэзию Натальи Горбаневской, но это не отменяет необходимости издания всего ее корпуса.
Как андерсовской армии солдат, как андерсеновский солдатик, я не при деле. Я стихослагатель, печально не умеющий солгать.(1962)Аще око затронет зараза пересохшей травы вырви-глаза, все же глаза не вырви, не рви из орбиты, не трогай хрусталик, ты ж не чудик, не калик-моргалик, не умри, не замри, не моргни.(2011)
Григорий Кружков. Холодно-горячо. Ozolnieki: Literature Without Borders, 2015
Воздух
Новая книга знаменитого поэта и переводчика закрепляет принципиальное для него обращение к классической традиции – в том числе в тех случаях, когда это обращение за утешением. Здесь находится место даже сентенциям вроде «Люди древние / Жили лучше, / Задушевнее» – вроде бы пассеистическим, но уместным в контексте соотнесенности поэзии Кружкова с классиками прошлого, для которых он нашел русские созвучия. То, как поэтическая мысль одного автора может заражать и заряжать другого, толкая на создание нового, самостоятельного текста «по мотивам», лучше всего видно на примере стихотворения «Могила графов Арунделов в Чичестерском соборе», где исходным посылом послужило стихотворение Филипа Ларкина, но затем его затмило посещение того самого собора, в конечном счете вызвавшее к жизни вполне оригинальный текст. Впрочем, почти везде настаивая на классичности звучания, Кружков отметает подозрения в пассеизме аргументом, который нельзя верифицировать, но можно ощутить, – отсылкой к набоковской тайне та-та, та-та-та-та, та-та.
В этой книге много горечи, но остается кружковская способность удивляться, как в стихотворении «Театр Лорки», где поэт становится свидетелем внезапного, случайно – или божественным наитием – образовавшегося уличного спектакля. Здесь есть место и игре, склонность к которой всегда счастливо отзывалась в кружковских переводах (см. фигурное стихотворение «представьте такую картинку…»), и сами новые переводы – из Йейтса, Одена и Монтале.
Стрелки распявшиесявот такна без четверти триВесы уравновесившиеоба плечавину и печальСтихикак остановившиеся часы
Мария Степанова. Spolia. М.: Новое издательство, 2015
Воздух
Новая книга стихов Марии Степановой разительно отличается от предыдущих: это своего рода автодокументация распада поэтической цельности, перехода от принципиальной
