Из темноты, со стороны скотьего база, гавкнул пес; забелелось призрачно, и объявилась малая девочка в светлом платье.
– Деда! – подбегая к Тюрину, закричала она. – Баба драников напекла! Вкусные!
– Что за драники? – от кухни, из темноты спросил мой приятель. – Ваши, что ли? Хохлячьи? А? Маринка?!
– Наши, наши! – живо отозвался за внучку Тюрин. – За уши не оттянешь.
– Деда, пошли! – торопила внучка. – А то они все поедят!
– Так положено… – подсмеивался мой приятель. – В большой семье рот не разевай.
Они уходят через скотий баз, Тюрин и внучка; хозяин провожает их, чтобы запереть скотьи воротца. Они идут, обговаривая дела завтрашние и те, что впереди: надо привезти соломы, надо притянуть – тоже тюринским трактором – несколько хороших лесин из прибрежного займища, на дрова, надо… Много дел.
Хозяин запирает баз, гости уходят. Белое платье девочки недолго светлеет во тьме и размывается. Лишь детский голос звенит и звенит, разбивая вязкую тишину засыпающего хутора и округи: просторной долины, пологих холмов и холмов, глубоких балок, заросших шиповником да тернами. Время глухой поры. Сторожкий ночной зверь голоса во тьме не подаст. Лишь гукнет порой нелюдимый сыч. Да малая степная речушка, обсохшая за лето, ночь напролет будет журчать и журчать на каменистых перекатах.
Потом запоют петухи. На белой заре выйдет из дома Тюрин. Трактор заведет и поедет, погромыхивая тележкой, через бугор, в поле. Нынче – уборка. Он в хуторе один колхозник и будет, по его словам, еще двадцать лет работать.
В полдень
Лето у нас жаркое и даже больше того – знойное. В полуденный час порою там и здесь зыбится марево. И потому, когда однажды на хуторе знойным полуднем сидели мы в тени за столом и объявился вдруг молодой человек в белой рубашке и галстуке, в черных брюках и черных же башмаках… Когда он, будто с неба упав, открыл калитку и сразу же начал речь, ослепив белозубой улыбкой: «Здравствуйте! Сегодня наша фирма проводит юбилейную распродажу со значительной скидкой!»… Я глазам не поверил. Может, жаркое марево?..
Нас было трое: хозяйка двора Валентина, супруг ее Тимофей – мой товарищ, да я – гость нередкий. Только что отобедали. Сидели, разморенные едой, жарой. И вдруг:
– Разрешите предложить вам товары со скидкой! Только сегодня наша фирма в честь юбилея…
Я не верил глазам.
В Москве – понятно. От них прохода нет, от этих молодцов. «Здравствуйте! – с белозубой улыбкой. – Сегодня наша фирма в честь десятилетнего юбилея проводит распродажу со скидкой…» И норовят всучить какую-нибудь ерунду. «Спасибо, спасибо…» – обычно говоришь им и – ходу.
В Волгограде по летнему времени та же песня: «Сегодня наша фирма…» Ребятки – на подбор: белая рубашка, галстучек, черные брюки.
Знаем мы эти «скидки»: море словес, замажут глаза и всучат ненужное и втридорога. Но это – Москва, Волгоград. А здесь… Я даже головой мотнул. Может, придремалось, пригрезилось. Далекое глухое селенье. Сюда и дороги нет, одни лишь колдобины. А он – вот: из жаркого марева ли соткался, а может, с парашютом… Белая рубашка и галстук, аккуратный пробор на голове, черные брюки. Тут в шортах да шлепанцах на босу ногу жарко. А он…
– Только, сегодня наша фирма в честь юбилея предлагает…
Глядели на чудо-гостя, глазам не веря. Да что мы. Сторожкая собака Пальма от удивления пасть разинула и замерла.
На правах человека городского, виды видавшего, я проговорил всегдашнее:
– Спасибо, спасибо… Ничего не надо…
Но молодой человек уже выкладывал из объемистой сумки сияющие наборы столовых ножей с надписью «Золинген», яркие пластмассовые терки, шинковки, что-то еще…
Мой товарищ глядел на этот развал снисходительно. Ему ведь и вправду в хуторском житье ничего не нужно, все есть. К тому же он тоже городской человек, а еще – скептик, не любит обманов.
– «Золинген», «Золинген»… – проговорил он снисходительно. – Это все – брехня, лишь хлеб резать. А вот я ножи делаю…
Товарищ мой – человек рукастый, он все может. И ножи. В бытность заводскую и теперь. Из настоящей стали, с наборными пестрыми ручками. Столовые ножи, секачи и, конечно, рыбацкие.
– Я такой Золинген…
Он любит рассказывать. Что и понятно при хуторском житье. Тем более новый человек объявился.
– Нет, нет! – горячо возразил ему нечаянный гость. – Наша фирма продает только качественный товар! Сегодня в честь юбилея… – Он выкладывал и выкладывал, опорожняя объемистую сумку.
Простецкий, некрашеный обеденный стол радужно засиял красочными этикетками, никелем и пластмассой.
– Аппарат предназначен… – привычно тараторил наш коробейник. – В магазинах его цена двести рублей, наша фирма в честь юбилея предлагает…
Гость улыбкой сиял, словами сыпал, убеждая. Но в какой-то момент, по нашему равнодушию, он, видимо, начал понимать тщету надежд своих, стал гаснуть.
И в самом деле, не нужны были в этом дворе ни ножи, ни терки, ни прочее. У хозяев – своя машина, в город часто наведываются. Да и чем завлечешь людей пожилых и поживших? Все это, кажется, поняв, торговец сник и смолк.
– Мое дите… – пожалела его сердобольная Валентина. – Ты откуда взялось? По такой жаре. Садись в тенек. Молочка тебе кисленького или холодного кваску? А может, чего похлебаешь?
Молодой человек послушно уселся, квасу попросил, но выпил немного, на вопрос ответив:
– Нас привезли. В ту деревню, а меня в эту… – И завел было прежнюю пластинку: – Наша фирма в честь юбилея…
Но хозяйка его остановила:
– Фирма твоя… Мучают детей по такой жаре. Кто у тебя чего возьмет? Тут одни старики. Ни у кого и денег-то нет.
Хутор и вправду глухой, доживающий. Колхоза нет, и работы – никакой. Лишь – пенсии, рубли да копейки на хлеб. Кому тут нужны ножи золингеновские. Галди – не галди, хоть разбейся, не всучишь.
Молодой человек квасу выпил, и сразу его пот прошиб. Побегай по такой жаре да в такой амуниции. Лицо его, волосы были припудрены пылью. Белая меловая пыль покрывала рубашку, серея на вороте; брюки припорошены, черные башмаки и вовсе.
Но рассиживаться он не стал. Поднявшись, собирал и складывал в сумку свои товары.
– Погоди! – остановила его хозяйка, поднимая глаза на мужа. – Давай хоть какую-нибудь турунду купим.
– Зачем тебе?
– Дите в такую даль мучалось, по жаре… Начальство ругать будет, что не продал. А чего тут продашь, кому? Ты у кого уже был?
– Крайние три дома прошел, но там…
– Старый Шахман, Шура… Из них покупальщики… Лишь ноги бил… Не сепети… – попыталась она остудить нетерпение молодого торговца. – Может, рыбки покушаешь? Целый день на ногах…
– Нет, нет! – отказался гость. – Надо обязательно все дома обойти. Обязательно должен продать. Нас специально…
Он уже был готов к дальнейшему бегу, к движенью по дремавшему в летнем зное хутору, где его вовсе не ждали. Разве что дворовые собаки?
– Погоди… – снова остановила хозяйка с приговором. – Мучают детей. Погоди… Чего ноги зря бить. Давай подумакаем. К куме Шуре либо зайти? – посоветовалась она с мужем. – Они двух овечек продали. К Володе? А к Зарецким не надо. Они еще кобеля спустят. Может… Мучают детей в такую даль… да в такую жару… Казня… Как тебе ловчей подсказать…
– Пойди да отведи, – подначил ее насмешливый супруг.
– Взаправди! – не поняв шутки, на ноги поднялась хозяйка. – Он и к куме не пройдет, там Роза ощенилась, злющая, на всех кидается.
Хозяин открыл было рот, чтобы жену урезонить, но лишь рукой махнул. Разве убедишь?..
И вот они подались. Жаркий полдень. Слепит глаза белая меловая дорога. В пухлой горячей пыли тонет нога. Обомлевший от зноя хутор. Немолодая женщина в белом платке. Отекшие ноги, ход неторопкий. С ней рядом – юноша с картинки или с неба упавший: белая рубашечка, галстук, черные брюки, аккуратный пробор на голове. «Наша фирма в честь юбилея…»
Они уходят. Мы остаемся в тени, у стола. Даже здесь жарко. Знойный полдень. Безветрие. На небе – ни облачка.
На усадьбе
Великое дело – телефон, тем более один на хуторе. Новости сбирать не надо, они сами собой идут. Прибредет старый человек, детям в станицу позвонит, пожалуется на здоровье, на квочку, которая никак на гнездо не усядется, хоть ты ее гвоздями прибей. Другие договариваются с райцентровским магазином, чтобы свинью ли, бычка забить и сдать целиком, тушею. Это – жизнь. Порой примчится раскуделенная Верка Рахманиха:
– Больница! Срочно приезжайте! Срочно!
В сельской больнице люди мудрые, болезнь рахмановских мужиков для них не секрет. Тем более что единственная больничная машинешка на все четыре колеса хромает. Берегут ее для дела, больничная округа – пятьдесят верст.
– Вы клятву Гиппократа давали! – вскипает Верка. – Вы свято должны ее исполнять!
Что значит восемь классов закончила, всякие слова знает. Но доктора здешние и не то слышали. Пошумит Верка, брякнет телефонной трубкой и – ходу.
