Читаем без скачивания Приговор - Отохико Кага

— Почему ты не отвечаешь? — спросил Коно.

— Прости. Немного закружилась голова, — слабым голосом ответил Такэо. — У меня иногда бывает. В таких случаях я совершенно расклеиваюсь.

— Так вот, — продолжил Коно, не проявляя никакого интереса к состоянию Такэо. — Ненавижу этого старого хрыча Таянаги. Корчит из себя хозяина зоны. Улыбается умильно, а сам готов воткнуть тебе нож в спину. Да этой его улыбочке я предпочту даже надутую рожу Нихэя, по крайней мере он не притворяется. Эй, ты слышишь?

— Слышу.

— Знаешь, я что думаю? Эта история с Тёскэ тоже на совести старого хрыча. Ведь незадолго до суда он пытался изменить свои показания, данные в полиции. Мол, это не убийство, сопряжённое с грабежом, а грабёж, имевший следствием смерть потерпевшего, то есть убийство не было предумышленным. Просто организатор преступления Рёсаку приказал: «Кончай с ними!» — и он их прикончил. А сам Тёскэ ничего не соображал, был в полной отключке. Уж девчонку-то можно было не убивать, а он и её прикончил. Во всём виноват Рёсаку. Я-то знаю, потому что одно время наши камеры были рядом. Этот Рёсаку ещё хвастался, что ему удалось одурачить судью. Бахвалился, что сумел вывернуться, а Тёскэ отправить на виселицу. Эй, ты слушаешь?

— Слушаю.

— Так вот, этот старый хрыч внушал Тёскэ, что если тот в суде изменит показания, данные при задержании, то это произведёт неблагоприятное впечатление на судью. Ну, тот его послушался и в результате как-то незаметно превратился в организатора, а Рёсаку стали считать соисполнителем. И когда огласили решение суда, оказалось, что Тёскэ — смертная казнь, а Рёсаку — пожизненное. Тут-то он опомнился, стал доказывать, что при задержании дал ложные показания, да было уже поздно. Никто не принял его слова всерьёз, даже адвокат, не говоря уже о судье. В результате Рёсаку оказался в выигрыше и, получив своё пожизненное, отправился прямо в тюрьму, даже не подавая апелляции, а Тёскэ после третьего слушания получил смертный приговор. Ничего не скажешь, здорово всё было обстряпано. Не иначе как Рёсаку потихоньку дал на лапу старому хрычу, ничего другого не придумаешь, верно? Эй, ты слушаешь?

— Слушаю, — на этот раз ответил Тамэдзиро.

— Вот скотина, — рассердился Коно. — Ведь не с тобой разговаривают.

— Ну, раз слышно, то я и слушаю. Слух-то у меня отличный. Или я не Тамэ Ушки на макушке?

— Чёрт! А кто только что вешал мне лапшу на уши, мол, не слышно ничего из-за ветра?

— Ты что, дурак, что ли, брать сторону Тёскэ? А может, он тебе на лапу дал?

— Ах ты мразь! — рассвирепел Коно. Голос его дрожал, и это было признаком того, что разгневался он не на шутку.

— Ты ещё скажи, что я настучал на Тёскэ!

— Дурак! — взорвался Коно. — Я о тебе вообще не говорю. Мне до тебя вообще нет дела!

— Ну-ну. За это спасибочки. Быть тем, до кого тебе есть дело, опасно. Ещё распустишь слух, что я стукач, потом доказывай, что это не так.

— Вот чёрт, ты, значит, давно уже подслушиваешь!

— Я не подслушивал. Я просто слышал. И нечего кипятиться, нервы побереги. А то сам станешь таким, как Тёскэ. Послушай-ка лучше, что я тебе расскажу. Новость — первый класс. Ну как? Рассказать? Будешь молчать, я тебе ничего не скажу.

Налетел новый порыв ветра, и несколько снежинок впорхнуло в камеру. Но ледяной воздух не испугал Такэо — напротив. На холоде это словно замораживалось. К стенам возвращалась неподвижность и прямизна, свет ламп приобретал мягкую желтоватость. Такэо вдруг заметил, что свет в камере был включён задолго до наступления вечера. Но это не проходило. Стол, на который Такэо облокачивался, вдруг начал крениться набок, и, потеряв контроль над своим телом, он стал заваливаться вперёд. Потряс головой, желая отогнать от себя это. Вдруг захотелось кричать.

— Фунамото! — закричал он.

— Что там такое? Это ты, Кусумото? Не наш революционный братец?

— Давай, выкладывай свою первоклассную новость!

— За так я ничего говорить не стану. Это в самом деле большая новость.

— А что ты за неё хочешь? — громко спросил Такэо. Ему казалось, что, когда он говорит громко, это отступает.

Не кричи. С тебя возьму всего три банки тушёнки.

— Дороговато. Ежели так, можешь и не рассказывать, обойдусь.

— Тебя же мамаша часто навещает. Что для тебя три банки тушёнки?

— Нет, — отрезал Такэо.

— Ладно, тогда две банки. Две банки тушёнки.

— Сказал нет, значит нет.

— Ну что ж, раз так, то ладно. Эй, братец-революционер! Коно! Может, тебе пригодится моя новость? Ну и холод! Холодрыга!

На корпус обрушился новый порыв ветра.

— Ну и ладно, если никто не желает покупать, тогда так скажу. Завтра за кем-то из нас придут.

— Тамэ, кончай молоть вздор! — закричал на него Такэо.

— Нет, точно придут. Не веришь, можем побиться об заклад. Поставишь банку тушёнки, узнаешь за кем.

— Ладно. Давай говори, — деланно весёлым тоном сказал Такэо. — Ставлю банку тушёнки.

— За нашим насильником с Осэнкорогаси, за Сунадой!

— Ты что, совсем спятил? Вроде он и на спортплощадке был.

— А он сам захотел выйти. Да и то, завещание ему писать некому, чего сидеть да скучать? Не заметил разве, как странно он себя вёл?

— А ведь и впрямь… Кто тебе это сказал?

— Да он сам. Сам признался. Тамэ, говорит, завтра мне крышка. И ведь глазом не моргнул! Ну, я ему — как, мол, настроение? А он мне — когда отправляешься на тот свет, то вроде бы сам становишься жертвой, так что настроение лучше некуда. Ну вот, теперь за тобой банка. Если завтра он сыграет в ящик, ты должен попросить свою мамашу в течение недели организовать мне передачу. Не забудь.

Такэо постарался припомнить во всех подробностях, как вёл себя Сунада на спортплощадке. Вспомнил, что тот быстро вышагивал вдоль стены, но в этом не было ничего необычного. Разве что его ужасный волчий вой? Может, это было последнее в его жизни представление?

— Интересно, как он там? — пробормотал Такэо и стал вслушиваться, не доносятся ли какие звуки из камеры Сунады, которая была напротив через коридор.

Может быть оттого, что холодный воздух стал прозрачным, как стекло, в камеру, пробиваясь сквозь свист ветра, влетал отчётливый шум города. Рёв скоростной магистрали, гудки, отдалённый стук молотка, урчанье газующих машин, крики детей из близлежащей школы. Город совсем рядом. Он начинается сразу за тюремной стеной. Но здесь, внутри, совершенно иной мир. Как всегда неожиданно, зазвучал голос Катакири:

Великий учитель не покидает нас в этом мире, исполненном всяческой скверны, един сердцем он с нами, по миру тщеты блуждающими, в наставления его уверовав, уповать станем…

Намуамидабуцу

Намуамидабуцу

Намуамидабуцу

Намуамидабуцу

Такэо закрыл окно. Опустившись на циновку, почувствовал, что силы окончательно покинули его, и, не удержавшись, прилёг. Однако лежать без особого разрешения запрещено. Поднявшись на ноги, он привалился к стене. За ней громко журчала вода. Судя по всему, Какиути приступил к утренней стирке. Ясно было, что в такой ненастный день бельё вряд ли быстро высохнет, но Какиути страшный чистюля и стирает, не пропуская ни одного дня. А я занимаюсь этим только по воскресеньям, да и то через силу. Правда, в предыдущее воскресенье я целых полдня провёл за стиркой. У меня было сильное предчувствие, что на этой неделе за мной придут, поэтому я прилежно перестирал всё накопившееся нижнее бельё. Мне неприятно думать, что после моей смерти кто-то обнаружит в камере мои грязные подштанники.

Раз завтра казнят Сунаду, значит, меня пронесло. Завтра суббота, в воскресенье казней не бывает, так что до понедельника я в безопасности. Конечно, это всего лишь два дня передышки, но у меня такое ощущение, будто впереди целая вечность. Может, заняться рукописью для «Мечтаний», которую я совсем забросил? Или написать письма матери, духовнику, ещё кому-нибудь? Или дочитать наконец «Место человека в природе»? Дел невпроворот. А я вынужден бездействовать только потому, что пришло это. Уму непостижимо!

— А ну возьми себя в руки! — вслух произнёс Такэо и, в надежде выбить из себя это, ударился головой о стену.

Тут же откликнулся Коно. Сейчас он ударит четыре раза кулаком — знак, что хочет поговорить. Но у Такэо нет никакого настроения беседовать с ним. Разговоры с Коно ужасно выматывают. Человек он нервозный и колючий, ему обязательно надо любую мысль довести до абсурда, а это так утомительно. Вот с Какиути такого никогда не бывает. Его молодой друг никогда не позволит себе заговорить первым, но беседа с ним всегда действует умиротворяюще. И Такэо снова прислушался к плеску воды, доносившемуся из камеры Какиути.