трогаясь с места, отрубить куре голову, а кровью ее окропить у соседа банешку. Тогда хоть часть беды может перебраться к соседу. Да как отрубить, если топор на улице. Слава богу, нож на лавке лежит. Занесла Арина его высоко-высоко… «Стой! – еле руку сдержала. – А как я куру в первый раз положила – клювом к божничке, али хвостом? Неужто хвостом?»
Отбросила нож – и на коленях опять к божничке. Снова ударила лбом об пол сорок раз. Распластала курицу на полу клювом к божничке, чтоб от святости шло гадание, и завертела к дверям. Последний оборот – и Арина села на пол, обессилевшая от радости: ноги пришлись на порог. Пусть бежит курица, пусть уносит горе соседям, а вместо него приходит в избу счастье и радость.
У Арины много причин для тревог. Ксюша в тайге. Мало ль что может случиться. К примеру, нога подвернулась на спуске с горы – и лежи, покуда весной или летом не найдет кто и не зароет в землю.
Тревога в самом селе. В прежние годы в зимнюю пору, после захода солнца, когда вечерние сумерки все делали серым: и дорогу, и занесенные избы; и дальние горы – село казалось уснувшим. Редко-редко проскрипят на дороге сани, да лениво забрешет собака. И даже редкие тусклые огоньки в замерзших оконцах не оживляли села.
Только на святки да масленку шумело оно. И гармошки пели, и полозья скрипели без мала за полночь, и смеху столько, что, казалось, сами горы проснулись и рады без меры, и веселятся, хохочут, поют вместе с людьми.
Сегодня, хоть и не праздник, а везде слышится собачий лай, мелькают сани, ржут лошади.
– Пронеси и помилуй, пронеси и помилуй, кура же к счастью легла, – крестилась Арина, и вздрагивала всякий раз, как казалось, что скрип снега приближался к ее воротам,
– Пронеси и помилуй, – шептали в тот час сотни рогачевцев. Тревога повисла над селом. С осени и до половины зимы не видали солдат. А в последнее время они снова зачастили. Сегодня нагрянул подполковник Горев. Значит, припасай овсеца для лошадей, мяса да хлеба. Эх, если б дело закончилось только овсом, да мясом, да еще медовухой, можно бы было мириться. Но с каждым приездом все сильнее стонет село.
И вдруг шаги во дворе у Арины. «Батюшки-светы, неужто солдаты? – оглядела избу. – Сундук уже пуст. Одеялишко? Ветхое! Полушубок! – куда б его деть, полушубок? Не успеть. Господи, пронеси…»
Только и сделала, что сорвала с гвоздя полушубок и, скомкав, положила на лавку, села сверху.
– Ой, мука еще в амбарушке… Последнюю заберут, Дверь отворилась.
В избу вошли два солдата. Один – кряжистый, борода черная. Второй – мальчишка еще. Мотня штанов висела чуть повыше колен.
– Эх, служба наша, – вздохнул бородатый. – Арина Рогачева ты будешь?
– Я. Господи, да пошто ты ко мне? Рассчиталась я.
Бородатый солдат заглянул в бумагу.
– С тебя, Арина, девяносто четыре рубли сорок одна копейка. Еще в тот раз тебя упреждали. Сготовила?
– За што, служивый?
– Как – за што? Господин подполковник тебе объяснял: недоимка.
– Кака недоимка? – все недоимки отменены.
– Тс-с-с. Молчи шибче, – оглянулся на дверь, не слышит ли кто. – Те недоимки Советская власть отменила, а наши ее саму, власть, отменили. Не поминай про отмену, ежли худого не хочешь.
– Так недоимка-то за мужиком моим, а он убит на войне. За царя. Жизнью своей недоимки покрыл.
– Оно при царе так было, а теперича равноправие – што мужик, што баба, што живой, што мертвый – ответ один. Ты уж прости нас, служба така. Господин подполковник изволили приказать: денег нет – корову вести со двора, овечек. Может, хлебцем отдашь?
– Ты в уме? Откуда хлеб-от?…
– Значит, коровенку придется взять. Не гневись, сестрица. – Солдат пошел из избы, неуклюже, как бы винясь.
– Корову? – Арина вцепилась в его рукав. – Бога побойся. Не дам, не пущу. Решите саму…
Солдат не отбивался: сам крестьянин, сам знает, что такое корова для солдатской вдовы, да служба. Он тихонько проговорил:
– Ты квартирантку свою, Ксению Рогачеву, упреди. До нее у командира, видать, особое дело.
Тут в дверях показался усатый унтер.
– Пошто балаболите тут? – прикрикнул он на солдат. – Марш из избы, и немедленно взять корову! Веревку, вишь, не нашли. Я покажу вам веревку.
Во дворе замычала корова. Арина кинулась к двери.
– Душегубы! Антихристы! – Арина пыталась оттолкнуть унтера – не смогла и вцепилась ему в руку зубами… Унтер вскрикнул от боли. Затем что-то сильно толкнуло ее в затылок, и звезды брызнули из глаз.
…Очнулась, и сразу мысль о корове. Поднялась. Дверь настежь, в избе холодно. Накинув полушубок, выбежала во двор. Сиротливо чернело пустое стойло.
– Ох, матушки, – запричитала Арина. Хотела на помощь крикнуть соседей, но у одних солдаты выводили из ворог бычка с кобылой, у других волокли но снегу упирающегося парня.
Кто поможет, если у каждого свое горе, если стон стоит над селом?
– Сама-то вроде цела, – перекрестилась Арина и чуть не упала от боли в затылке. Торопливо надев лыжи, кинулась бежать поперек дороги, в проулок, за реку, в тайгу.
2
Богаты тока Кедровой Синюхи. Бывает, до полста косачей собираются одновременно на поляне. Раздолье охотнику. Но не только токами манит к себе Синюха Ксюшу. С ее склонов хорошо видна Солнечная грива, где была усадьба коммуны.
«Что имеем, не ценим, потерявши, плачем», – говорит народная мудрость. Ксюша только сейчас по-настоящему поняла значение коллектива, поняла, какое неоценимое сокровище она нашла там, на Солнечной гриве. Вот и ходила на Кедровую Синюху, чтобы хоть издали посмотреть на дорогие ей места.
К утру Синюху порошил свежевыпавший снег. Приморозило. Но весенняя жизнь шла своим чередом. На рассвете забарабанили куропатки. С громким «чуф-ф-фык» перед Ксюшиным скрадком на полянку опустился краснобровый косач. Второй, третий… Заходили птицы по кругу, опустив головы к земле, будто искали что-то, при этом чертили по снегу концами крыльев и бормотали, бормотали. А дальше два петуха, раскинув крылья, распустив веером черно-белые хвосты, плясали друг перед другом. Пригнув головы, то закружатся, то остановятся на мгновенье, сделают небольшую пробежку, подскок и опять кружатся, наскакивают друг на друга, взлетают, яростно хлопая крыльями. А вокруг них десятки других петухов также ходили кругами, дрались, бормотали, чуфыркали. Любовные косачиные песни далеко разносились по притихшей тайге.
Несколько дней Ксюша ночевала поблизости от косачиного тока. Вернее сказать,
