Горы есть горы, со своими причудами, постоянными и всегда неожиданными переменами. Полтора часа тому назад ледяные стены отсвечивали всеми цветами радуги, искрились, блестели, переливались, а сейчас вдруг все краски потускнели. Потянуло холодом. По небу, словно стадо барашков, поплыли облака, и с крутых склонов понеслись навстречу тучи колючего снега.
— Не задерживаться! Не оглядываться! Вверх! Вверх!..
Но женщины, старики, дети без особых команд шли, ползли, тянулись к вершине ледника…
— Бабушка, сердце? — кричит кто-то из инструкторов.
— Сердце? Сердце — ничего.
— Холодно? Очень?..
Старушка не отвечает: холодно очень, но сказать стесняется. Уже более трех километров над уровнем моря. Высота дает о себе знать. Тошнит, побаливает голова, у некоторых детей идет носом кровь.
На ледовом склоне, как и раньше, предупредительно звучат голоса альпинистов:
— Держитесь, товарищи!
— А мы и так держимся, — сипло вздохнул старый шахтер. Он очень бледен. Он едва тянет ноги. Чтобы согреться, шевелит пальцами, но теплее не становится. Не идти нельзя — совсем окоченеешь. И старик идет, и ногу ставит только на ледовую ступеньку, иначе…
И опять слышится команда:
— Не смотреть вниз! Идти след в след! Не останавливаться!
Переправив через ледовый выступ одних, альпинисты возвращались за другими. На Куриной грудке, как и на переправе через горную реку, руки должны быть свободными, чтобы держаться за веревочные перила, опираться на палку или ледоруб. Все понимали, что на ледовом выступе круто, опасно. Два дня тому назад, поднимаясь по ущелью реки Юсеньги, матери неохотно отдавали своих детей. Перед Куриной грудкой уже не было таких разговоров. Матери отдавали детей альпинистам, а те переносили их по очереди на руках — одного, другого, третьего…
Самых маленьких детишек несли в рюкзаках, иногда по двое. Привязывали сверху чем-то вроде сетки из марлевой ткани, чтобы ребенок не выпал. В дело пошли простыни, полотенца. В опасных местах ими привязывали детей к себе…
Приходилось альпинистам иногда перетаскивать на себе и взрослых. Машинистка из Тырныауза, тяжело больная женщина, совсем задыхалась.
— Так вы хотите тащить меня?
— Я, положим, не хочу, но приходится.
— Ну что же, у меня другого выхода нет…
Через всю Куриную грудку несли ее на себе Александр Сидоренко и Николай Моренец.
И остальные альпинисты, привязывая к себе веревками, тащили вверх тех, кому было особенно трудно: стариков, ослабевших женщин. Всем было тяжко. Раны, полученные Моренцом в боях под Москвой, напоминали о себе при каждом шаге. Сидоренко ни на минуту не забывал о своих ступнях с ампутированными пальцами. А людей еще надо успокоить, ободрить…
Поравнявшись с Кухтиным, сухонький рудничный конторщик не преминул спросить:
— Товарищ инструктор, долго ли до перевала?
— Пройдем Куриную грудку, а там недалеко.
— Думаете, дойдем?
— Ну конечно, дедушка!
Уверенность и самообладание альпинистов успокаивающе действовали на изнуренных людей. И они шли сквозь непогоду, все выше и выше — к угрюмому перевалу, казавшемуся им недоступным, шли с верой в счастливый исход.
ПЕРЕВАЛ
За Куриной грудкой путь к перевалу вел на юго-запад. Склоны становились более пологими и безопасными. Если трещины и попадались, то совсем неглубокие, сплошь заваленные камнями.
— Там дальше пусто, — пояснял впереди идущий инструктор, попадая на такую трещину. — Мы идем по каменному «мосту».
Под ногами что-то гудело. Видимо, как и говорил инструктор, там пустота. Люди идут, держась за натянутые веревочные перила. Идут не спеша, затаив дыхание: три, пять шагов… семь, и снова чистый лед. Попадались трещины и с прочными снежными «мостами». Тогда передний альпинист зондирует снежный наст штычком ледоруба. Следом двигаются остальные. Если же такой «мост» ненадежный, альпинист, идущий впереди колонны передает по рядам:
— Идти только по одному, со страховкой через ледоруб!
Те, кто полегче, пробираются по снежному «мосту» на четвереньках, кто тяжелее — переползают по-пластунски.
Уже далеко за полдень. В туманной дымке проглядывает клочок Баксанского ущелья. Там было все по-летнему: и горячее солнце, и густая зелень, и пение птиц. В зарослях бодрствовали полосатые барсуки. Шустрые белки только начали припасать орехи и сушить на ветках грибы к зиме. А по дороге на перевал — поздняя осень, даже зима. Те короткие минуты отдыха, которые выпадали, не приносили желанного облегчения. Порывы шквального ветра, словно ошалелые, гнали из-за хребта низкие серые тучи. В воздухе кружились хлопья мокрого снега. Забивало дыхание, обжигало лицо, пронизывало до костей. Особенно мерзли дети и пожилые люди. От усталости предательски смыкались веки.
Пятилетняя Наташа, дочь рудничного геолога Митрофанова, съежилась у бабушки на руках и стала засыпать.
— Ты что, внученька? Не спи, сейчас двинемся!
Заснуть даже на несколько минут нельзя ни в коем случае: уснешь — не проснешься.
Взвалив на плечи тяжелые мешки, матери поднимали детей и молча шли за альпинистами. Было скользко. Люди падали, сбивали колени, поднимались и снова шли по протоптанной в снегу тропинке.
— А вы куда? — послышался голос инструктора.
Вера Ивановна Ковалева отошла с детьми в сторону и приложила руку к сердцу.
— Вам плохо? Помочь?
— Не надо. Спасибо, — тихо произнесла она хриплым, простуженным голосом.
Но останавливаться нельзя, и через несколько минут Вера Ивановна снова двинулась с детьми вперед, наверное, как и все, думая про себя одно и то же: «Только бы не отстать, подальше уйти от проклятых фашистов».
Ветер без разбора хлестал по лицу и в спину, с ног до головы осыпая снегом, песчинками и мелкими камешками. Страшно было смотреть на людей, особенно на детей. Лица обожжены солнцем, носы заострены, глаза не по-детски серьезны. Даже самые маленькие не плачут.
Невесело на душе и у альпинистов. У них свои заботы, волнения. Протаптывает тропинку в неглубоком снегу Саша Сидоренко. Рослый, широкоплечий, с копной густых волос, он идет размеренно, не останавливаясь. Но вот нога ударилась о что-то твердое.
— Гляди, — сказал сам себе, — консервная банка. Московская этикетка… Вот здорово!..
И мыслями он уже в Москве, родном и близком городе. Припомнились друзья-альпинисты, с которыми штурмовал семитысячники Памира. И вечер, когда привезли его в больницу с отмороженными ногами. И просторная палата, и доктор в накрахмаленном халате, и слова, сказанные им тогда с глубокой печалью:
— Вряд ли, друг мой Саша, бывать тебе в горах.
Да только ли это вспомнилось?.. А бессонные ночи после операции, процедуры, бесконечные тренировки, которыми он буквально изводил себя…
И вот он опять в горах. Правда, это не те горы, в которых год или два тому назад совершал он рекордные восхождение, а другие — военные, тревожные.
Саша шел, утаптывая снег, и думал о Москве, когда вдруг заметил знакомую куртку Моренца.
— Ты куда, Коля?
Моренец встрепенулся и, растягивая слова, взволнованно ответил:
— Понимаешь, парнишка пропал.
— Как пропал? Где?
— И сам не знаю. — Коля откашлялся. — Помнишь такого костлявого, в летнем картузе и синем шарфе?
— Ваню, что ли, того, кто ставил с тобой на последнем биваке палатку-полудатку?
— Вот его-то и не хватает.
— А ты всю колонну перебрал?
— Вдоль и поперек.
— Ну и что?
— В хвосте колонны мальчишку не нашел. В середине сколько ни спрашивал — один и тот же ответ: «Нет, не видали». А теперь перебрался к тебе, в голову колонны, и тут его нет.
— Отстал? Упал в трещину? — Николая трясло как в лихорадке.
— Слушай, а если тебе вернуться назад к Куриной грудке? — стягивая с головы капюшон штормовки, сказал Саша — Ведь за нами идет колонна Малеинова. Может, мальчишка с ними?
— Может быть…
— Возвращайся-ка, Коля, вниз. Если нужно, возьми с собой двух-трех ребят.
— Ребята мне не нужны, я сам пойду.
— Сам так сам, — согласился Сидоренко, — а мы тебя подождем возле скального гребня.
Все больше портилась погода. С запада навалился туман. Моренец быстро спускался вниз, осматривая на пути каждый след. Но что это? Он увидел едва заметные следы, уходившие в сторону от тропинки. Коля пошел быстрее и вскоре под большим серым камнем нашел мальчика, до половины засыпанного снегом. Это и был Ваня. Лицо в ссадинах, глаза опухли, щеки побелели, руки как-то странно скрючены на груди.
— Ваня! Ваня! — тормошил его Николай. — Скорее вставай, замерзнешь.
— Кто, я?! — удивленно прошептал Ваня и сразу же схватился за щеку.
Моренец быстро достал из рюкзака теплые вещи, натянул на мальчонку и принялся растирать ему щеки.
