Читаем без скачивания Царская невеста - Валерий Елманов

Я еще смутно припоминаю, как вяло взбрыкивал, крепко, но бережно сжимаемый с двух сторон дюжими холопами, и угрожал им:

— Парень я не хилый, и ко мне не лезь. Слава богу, силы и деньжонки есть.

Они кивали, но не выпускали из объятий, и я сурово взры кивал:

— От лихой удачи я не уходил… — И, найдя родную рожу среди сонма бородатых, радостно тыкал в нее пальцем в качестве доказательства истинности своих слов. — Стременной Тимоха вам все подтвердит. — После чего, несколько успокоившись, решил немного передохнуть.

Кстати, на следующее утро князь Долгорукий настойчиво расспрашивал своего сыновца Тимофея Ивановича, у которого он остановился в Москве, что да как, но тот лишь ошалело разводил руками, даваясь диву. Еще бы. Не только на его памяти, но и вообще в истории этого наказания — выдачи головой обидчику — человек после первого же дня возвращался обратно не только на коне, но в стельку пьяным, жутко веселым, да к тому же в обнимку с самим обидчиком. Такое случилось, скорее всего, не просто впервые, но и вообще один-единственный раз.

У меня возвращение домой тоже выпало из головы, зато момент пробуждения помню до сих пор, и весьма отчетливо. Прав был Андрей Тимофеевич, который с высоты своего немалого опыта столь метко охарактеризовал ласку государя. Бархатные подушечки кошачьих лапок вдруг в одночасье сменились острыми коготками, не дав мне даже оклематься от вчерашнего.

Всполошенный Андрюха, кое-как добудившись до меня, хотя время было послеполуденное — ну и дрыхнуть горазды гости из будущего, — торопливо доложил обстановку, пока я одевался.

Шестеро.

Стрельцы.

За мной.

К государю…

Глава 5

КАЗНИТЬ НЕЛЬЗЯ ПОМИЛОВАТЬ

О плохом я еще не думал, только недоумевал — что за спешность? Я, конечно, не настаивал, как Геша Козодоев из «Бриллиантовой руки», на чашечке кофе, но от ванны в виде все той же дубовой кадки с дождевой водой не отказался бы.

Нет, сполоснуть лицо я успел и даже вволю полюбовался собственным отражением, в свою очередь ошалело разглядывавшим меня из глуби кадки с водой. Брр! Немудрено, что я вчера вечером принял себя за черта. Он самый и есть, пускай и внешне.

М-да-а, моя извечная проблема — как только дойду до нужной кондиции, так наутро приобретаю совсем некондиционный вид. Да и во рту после вчерашнего словно «эскадрон гусар летучих» переночевал. Причем вместе с лошадьми.

Чудом перехваченное яблоко помогло мало, и в самом начале нашей поездки меня больше всего расстраивало то, что придется дышать на шефа, то бишь на царя, таким перегаром, от которого самого воротило с души. Оставалось мечтать, что Иоанн Васильевич и сам накануне погулеванил вдоволь, а потому может не учуять родственный выхлоп.

«Может, еще и похмелимся вместе», — мелькнула вовсе дикая мысль — что значит не проспался.

Но мелькнула она лишь на мгновение и сразу же пропала, поскольку мы въехали в Кремль не через подъемный мост Никольской башни, до которой, кстати, от подворья Воротынского было ближе всего, а, минуя ее, устремились дальше. Точно так же, не останавливаясь, мы проскочили мимо следующей, Безымянной. Потом оставили за спиной Фроловскую, глухую Набатную и повернули к Константино-Еленинской[15], где… размещались пыточных дел мастера.

Только тогда у меня екнуло сердце. Но я и тут надеялся, что все обойдется, поскольку от Константино-Еленинской действительно гораздо ближе до Ивановской площади, до всех соборов, до Грановитой и прочих царских палат. А уж до приказов и вовсе рукой подать — что Разрядный, что Поместный, что… Но в них мы тоже не заглянули. Мы вообще до них не добрались, свернув гораздо раньше, едва миновали широкие ворота.

«А знаешь, откуда пошло слово «застенки»? — будто донесся до меня из неведомых далей голос Валерки. — Тоже из шестнадцатого века. Пыточной, устроенной в Константино-Еленинской башне, при Иоанне Мучителе стало не хватать, а потому пришлось устроить ряд тюремных помещений за самими кремлевскими стенами. Отсюда «застенки». И упаси тебя бог попасть туда, потому что над ними, как над вратами ада у Данте, можно смело вывешивать плакат: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Если ты, разумеется, не царь и не Малюта Скуратов.

Я не был ни тем, ни другим. В иное время — не с такой головой и не в таком плачевном состоянии, — вспомнив предостережение друга, я, возможно, и предпринял бы отчаянную попытку спасти свою шкуру, хотя трудно сказать наверняка, но сейчас…

Единственное, с чем я бы никогда не согласился, так это насчет оставления надежды, которая, как известно, умирает последней. Причем вместе с самим человеком. А я пока жив, хотя и… с трудом. Впрочем, к пыточной это отношения не имеет, так что я смело спешился и бодро шагнул вперед, едва не поскользнувшись на первой же ступеньке осклизлой каменной лестницы, ведущей в мрачную глубину подвала. Под сапогами то и дело попадались какие-то мягкие ошметки, и, судя по запахам, царившим тут, состояли они не только из грязи. А может, и вообше не из нее.

— Что, не доводилось здесь бывать, добрый молодец? — И высокая фигура величаво выплыла из полумрака пыточной.

На этот раз государь всея Руси царь и великий князь Иоанн Васильевич, прозванный современниками Мучителем, был одет гораздо скромнее, нежели там, на поле. На одежде практически никаких украшений, разве что дорогой пояс со здоровенным, широким, как у мясника, тесаком, подвешенным сбоку, вот и все драгоценности. Шапки на нем тоже не было — так, кругленькая темная шапочка на макушке, похожая на тюбетейку и именуемая здесь одними тафья, а другими — скуфья. Как правильнее — понятия не имею, да и не в названии суть. Можно сказать, человек вышел на работу и напялил на себя спецовку.

— Здрав буди, государь. — И я самым тщательнейшим образом отвесил поклон, которому меня когда-то обучил Воротынский.

— Я-то государь, — вздохнул он, — а вот кто ты — не ведаю. Толи сакмагон, то ли ратный холоп, то ли воевода, то ли тать шатучий. А может, ты и вовсе израдник[16], а?

«Если б ты еще подсказал, что означает последнее слово, было бы совсем хорошо, — подумал я, тупо глядя на Иоанна. — Хотя по смыслу и без того понятно, что за ним кроется что-то весьма нехорошее, раз оно еще хуже разбойника с большой дороги, то есть шатучего татя.

«Эта роль ругательная, и я прошу ко мне ее не применять», — заявил Шпак царю Иоанну Васильевичу.

Отважным мужиком был этот самый обокраденный стоматолог. Хотя он тогда еще не знал, что перед ним царь, вот и хорохорился. Посмотрел бы я на него, если б он оказался в моей ситуации, да еще в пыточной, где так сладко-тошнотворно пахнет людской кровью.

Между прочим, свежей.

Однако делать нечего и надо отвечать.

— Промашка, государь, — вежливо поправил я. — Все ты назвал, кроме истинного. Я — фряжский князь из италийских земель, Константино Монтекки.

— Не слыхал я доселе, чтоб иноземцы так чисто на нашенском глаголили, — усмехнулся царь. — В тот раз мне не до того было, а опосля призадумался и мыслю: скрываешь ты кой-что, фрязин, а вот что — невдомек.

— Так мать у меня русинкой была. Ее отец мой выкупил у турских нехристей и женой своей сделал. Она меня и сказывать учила, и в православную веру окрестила, чрез кою я пытки у гишпанского короля принял, а…

— То я слыхал, да токмо сказывать можно многое. Я вон тоже могу тебе поведать, что я — Бова-королевич, — резко перебил меня Иоанн.

— Пошто себя принижать, государь? — раздался вкрадчивый голос из дальнего угла, где темнота была гуще всего, и из полумрака выплыла приземистая фигура.

— Ба, знакомые все лица — сам Григорий Лукьянович, собственной персоной. Голова старательно выбрита, хотя и не так тщательно, как у царя. Да оно и понятно — весь в трудах, весь в хлопотах. Воды попить и то, поди, некогда — хлебнул кровушки с очередного пытаемого и дальше пошел трудиться. Даже на обед, наверное, не ходит — сюда приносят. Вон как мяском жареным припахивает. Не иначе как вообще не успел перекусить сегодня. Потому и взгляд голодный. И я даже вздрогнул, вспомнив, где именно нахожусь и что это за жареное мяско. Да и взгляд Григория Лукьяновича, устремленный на меня, был, скорее, не голодный, а изучающий.

Коротконогий Малюта всем своим видом выражал нетерпеливое ожидание очередной команды Иоанна, а уж какая она будет — не имеет значения. Потому и ценит его царь, что этот человек никогда не станет думать о морали, совести и прочем. Кишки у бабы вытянуть? Запросто. Старика за ребро на крюк подвесить? Легко. Дите грудное за ноги да головой об угол? Сей момент. Да ты повели, повели только, царь-батюшка, а уж я расстараюсь!

— Бова — он и есть королевич, коих немерено. Да ежели б и король — их тоже пруд пруди. А ты у нас наихристианнейший государь, — елейно пропел Малюта.