Таро взял книгу, которую я читал.
– Что за штука? «Мадам Бовари»? Чудик-француз написал? Как тебе это нравится, Мама-сан? Шесть лет учился через силу, как из-под палки, а теперь на работе читает! – Он продекламировал строчку, которую я подчеркнул: «До идолов дотрагиваться нельзя – позолота пристает к пальцам»[12], – и на мгновение призадумался. – Забавная штука книги. Да, Мама-сан… Нам и впрямь пора.
– Спасибо вам за обед, – сказал я.
Мама-сан кивнула:
– Аяка приготовила. Знает, как ты любишь угря на гриле. Не забудь поблагодарить ее вечером. До свидания.
Небо прояснилось. Я ел обед и мечтал, что хорошо было бы тоже оказаться в парке Уэно. Девушки у Мамы-сан очень славные. Относятся ко мне как к младшему брату. Наверное, они расстелют под деревом большое одеяло и будут петь старинные песни, а слова придумают сами. В Сибуя и тому подобных местах мне доводилось видеть, как иностранцы напиваются и звереют от спиртного. С японцами так не бывает. Они расслабляются от выпивки. Для японца это способ выпустить пар. А у иностранцев спиртное, похоже, разводит пары. И еще они целуются на людях! Я своими глазами видел: засовывают девушке в рот язык и тискают ее за грудь. И это в баре, у всех на виду! Я к такому никогда не смогу привыкнуть. Мама-сан велит Таро говорить иностранцам, что у нас в баре нет мест, или требует с них такую астрономическую плату за вход, что в другой раз они уже не суются.
Диск закончился. Я доел последний кусочек жареного угря с рисом и маринованными овощами. Аяка готовит вкусные обеды.
Заболела спина. Рановато. Молод я для болей в пояснице. Наверное, из-за неудобного стула: на нем не распрямиться. Когда Такэси выкарабкается из очередного финансового кризиса, попрошу его купить новый стул. Однако, судя по всему, ждать мне придется долго. Что бы еще послушать? Я порылся в ящике с неразобранными пластинками, который Такэси оставил на полу за прилавком, но меня ничего не привлекло. Нет, ну, что-нибудь найдется – все-таки у нас в магазине двенадцать тысяч наименований. И вдруг мне стало страшно – а что, если музыка больше меня не греет?
День выдался хлопотливый. Наплыв и просто зевак, и покупателей. Я не заметил, как наступило семь часов. Снял кассу, положил выручку в сейф, который стоит в крошечном чулане, включил сигнализацию и запер дверь в чулан. Потом засунул в сумку «Мадам Бовари», коробку из-под обеда и диск Бенни Гудмена{33}, который собирался послушать вечером, – вот они, прелести служебного положения. Погасил свет, вышел и закрыл входную дверь на замок.
Я уже опускал ставни, когда в магазине зазвонил телефон. Черт подери! Первое желание было притвориться, что не слышу, но потом сообразил, что весь вечер промаюсь догадками, кто бы это мог быть. Начну обзванивать одного знакомого за другим, выяснять, не звонил ли он мне. А если окажется, что звонил, придется объяснять, почему я не взял трубку… Нет уж, к черту! Проще открыть магазин и ответить.
Потом я много раз об этом вспоминал: не зазвони телефон в тот момент, не реши я вернуться и снять трубку – не произошло бы то, что произошло.
Незнакомый голос, глухой и напряженный, произнес:
– Говорит Квазар. Собаке нужен корм.
Фигня какая-то. Я подождал, что будет дальше. В трубке слышался шорох, похожий не то на шум волн, не то на гул в галерее игровых автоматов. Я молчал – чокнутым лучше не отвечать. Далее ничего не последовало. Словно на том конце тоже чего-то ждали. Я оказался терпеливее и, когда там дали отбой, повесил трубку, ничего не понимая. А, фиг с ним.
Я стоял спиной к двери. Она открылась. Звякнул колокольчик, и я подумал: «Нет, только не это! Рабочий день уже закончен!» Я обернулся и чуть не упал прямо на лимитированный бокс-сет Лестера Янга{34} – пол «Джазовой лачуги Такэси» почему-то качнулся под ногами.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
«Это ты!»
Она всматривалась в сумрак моего уголка.
Она заговорила. Она на самом деле стояла передо мной. Она пришла одна. Я часто представлял себе нашу встречу, но первый шаг всегда делал я. Я даже не понял, что она сказала. Она пришла!
– Вы еще работаете?
– …Да!
– Как-то не похоже. Свет уже погашен.
– …Да. Э-э, дело в том, что я собирался закрывать, но еще не закрылся, а пока я не закрылся, я работаю. Вот, пожалуйста! – Я включил свет. – Видите?!
Надо говорить спокойнее. Выгляжу, наверное, как младшеклассник.
– Не хотелось бы вас задерживать. Вам, наверное, пора домой.
– Задерживать? Что вы, вы меня нисколько не задерживаете. Ничуть. Я к вашим услугам. Пожалуйста, проходите.
– Спасибо.
«Я», живущее в ней, глядело из ее глаз мне в глаза, на «я», живущее во мне.
– Знаете… – начал было я.
– Понимаете… – сказала она.
– Простите. Продолжайте, – сказали мы хором.
– Нет, продолжайте вы, – повторил я. – Вы дама.
– Вы подумаете, что я чокнутая. Я была здесь дней десять назад. – Она непроизвольно покачивалась с пятки на носок. – У вас играла музыка. Она не выходит у меня из головы. Фортепьяно и саксофон. Ну, вряд ли вы помните тот день, и ту музыку, и меня… – Она помолчала.
У нее была необычная манера говорить. Может, из-за акцента, не знаю. Мне это очень понравилось.
– Вы были здесь две недели назад. Точнее, две недели и еще два часа.
– Так вы меня помните? – обрадовалась она.
– Еще бы! – Я засмеялся и не узнал собственного смеха.
– Со мной была кузина с подружками. Они ужасно противные. Считают меня дурой, потому что я наполовину китаянка. Мама у меня японка. А вот отец – китаец из Гонконга. Я живу в Гонконге, – сказала она с вызовом, это надо было понимать так: «Да, я не чистокровная японка и не скрываю этого, нравится вам или нет».
Я вспомнил барабаны Тони Уильямса в «In a Silent Way»[13]{35}. Точнее, даже не вспомнил, а почувствовал, глубоко внутри.
– Ну и что? Какая разница? Я сам наполовину филиппинец. А та мелодия называется «Left Alone»[14]. Ее написал Мэл Уолдрон. Хотите послушать?
– А можно?
– Конечно можно. Мэл Уолдрон – я на него просто молюсь. Готов встать на колени, когда слушаю. А Гонконг – он какой? Похож на Токио?
– Приезжие говорят, он грязный, шумный и противный. А по мне, так ничего лучше нет. На всем белом свете. Устанешь от Коулуна – можно сбежать на острова. На остров Лантау, например. Там на холме сидит большой такой Будда…
У меня вдруг возникло странное чувство, будто я – персонаж в книге, которую кто-то сочиняет, но потом оно рассеялось.
* * *
Вишня отцветала. Молодые зеленые листочки, пока еще шелковистые и гибкие, сохли на ветвях деревьев в переулках. Живые и легкие, как мандолины и цитры. В потоке прохожих на улицах не было ни одного в пальто. Иные даже пиджаки скидывали. Что ни говори – эта весна уже не первой свежести.
Забренчал телефон.
– Привет. Кто она?
Кодзи звонил из студенческой столовой.
– О ком ты?
– Не валяй дурака! Ты прекрасно понимаешь, о ком я! О девушке, которая вчера у госпожи Накамори ловила каждую ноту в твоем исполнении. Погоди-ка, по-моему, ее имя начинается на «Томо», а заканчивается на «ё». Точно-точно, Томоё!
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
– А, вот ты о ком…
– Ну хватит! Я что, не видел, как вы переглядывались весь вечер?
– Тебе показалось.
– Нет, вы переглядывались! Все в баре заметили! И крот бы заметил! Ее отец заметил. Таро заметил. Потом подошел ко мне спросить – кто такая. Я-то надеялся у него что-нибудь разузнать. Он велел допросить тебя с пристрастием. Сам знаешь, Таро долго ждать не любит. Так что давай колись.
