– Единственное замечание, которое я бы сделала Морену, касается образа матери.
Естественно, Люсию интересовала только ее собственная персона. Актриса стала излагать свою концепцию роли, которая, судя по обдуманным словам, вполне оформилась в ее голове.
– Видишь ли, в сценарии мать представлена как чувственная, легкомысленная, циничная женщина, думающая только о своем любовнике и совершенно забросившая ребенка. Но такого просто не может быть! Жене позволительно забыть своего мужа, даже возненавидеть его... Но она всегда остается матерью!
Я не верил своим ушам. И это говорила Люсия, которая, в погоне за уходящей молодостью, отказалась от воспитания собственного ребенка, вынудив его скитаться по пансионам! Это говорила та, которая лишь изредка, да и то с досадой, вспоминала о существовании дочери, а взяв ее наконец к себе, стала выдавать за племянницу!
– Ты со мной не согласен?
Я пристально посмотрел ей в глаза.
– Разумеется, согласен, Люсия. Мать всегда остается матерью.
Люсия как ни в чем не бывало продолжила:
– Хорошо. Я рада, что ты разделяешь мое мнение... Надо будет попросить Морена добавить несколько сцен с участием матери и сына. Персонажи говорят точным, но сухим языком. В их отношениях должно быть больше тепла, не так ли?
– Мне кажется, ты меня почти не слушаешь! О чем ты думаешь?
Ей следовало бы спросить: о ком. Я думал о Мов. Мне хотелось ее увидеть, обнять. В этом желании не было ничего сексуального. Просто мне хотелось излить на нее переполнявшую меня нежность.
– Извините, из-за ушиба я плохо спал.
– Морис...
Я покраснел, почувствовав по серьезности ее тона, что сейчас мне будет задан вопрос, который поставит меня в затруднительное положение.
Вопрос был задан, но, слава Богу, о другом.
– Морис, почему ты не говоришь мне "ты"?
Я слегка смешался. Не мог же я сказать, что никогда не обращался таким образом к женщине, которая старше меня на тридцать с лишним лет.
– Я... слишком восхищаюсь вами, Люсия. Нельзя же говорить "ты" божеству!
Люсия была явно польщена.
– Дурачок, – кокетливо сказала она и поцеловала меня.
Она была в отличном настроении, целиком захваченная фильмом. На кровати валялись листки, на которых она расписывала свои будущие мизансцены.
– Ах, я тебе еще не сказала! – вдруг воскликнула она. – У меня родилась идея. Я хочу, чтобы твоя одежда в фильме выглядела поэтично, поэтому решила заказать костюмы не портному, а настоящему кутюрье.
– А я не буду выглядеть гомиком? – испугался я.
– Какие глупости! Твой герой – подросток, а в этом возрасте еще отсутствует половая принадлежность. Доверься мне. Я знаю, чего хочу, и уверена в себе.
– Я вам доверяю.
На этом мы расстались, и я поспешил к Мов.
Девушка слушала какую-то модерновую музыку. Она еще больше осунулась и напоминала больного птенца.
– Можно?
– Зачем спрашивать?
Мов выключила проигрыватель, и сразу же в комнате повисло неловкое молчание. Я закрыл за собой дверь и уселся на кровать.
– Я только что разговаривал с вашей матерью, – пробормотал я, тщетно пытаясь не отводить взгляда от грустных голубых глаз.
– Вот как?
– Мов, я ее ненавижу. Я чувствую, что не смогу больше играть грязную роль, которую она мне навязала. Пусть фильм пропадает пропадом, я хочу уехать.
– Пусть и я пропаду пропадом, – добавила Мов.
– Почему вы так говорите?
– Потому что это правда, Морис. У меня ведь больше никого нет, кроме вас. Глупо, но это так...
Я нервно наматывал на палец край покрывала ее кровати, судорожно обдумывая ситуацию.
– А если нам сбежать из этой мышеловки?
Девушка вздрогнула. Затем внимательно посмотрела на меня. Легкая улыбка появилась на ее бескровных губах.
– Спасибо за это предложение, Морис. К сожалению, оно неосуществимо.
– Почему?
– Потому, что мы несовершеннолетние. Люсия никогда не простит нам подобной шутки. Она обязательно нас разыщет, и тогда прощай ваша карьера и моя свобода!
– Видимо, вы правы. В любом случае вам не стоит рассчитывать на то, что Люсия откажется от своей роли.
Мов ухмыльнулась. От этого ее лицо сделалось еще более жалким.
– Ничего не поделаешь. Постарайтесь, по крайней мере, хорошо сыграть свою роль, Морис.
– Я постараюсь.
В течение всего нашего разговора меня не покидало желание заключить ее в свои объятия и убаюкать, как ребенка. Я подошел к креслу, на котором она сидела, и потянулся к ней. Мов, решив, что я собираюсь ее поцеловать, отшатнулась, выставив вперед руку, словно защищаясь.
– Ах, только не это! – закричала она. – Я согласна оставаться за кулисами жизни моей матери, но мне не хотелось бы утешений ее любовника.
Слова Мов причинили мне страшную боль. Она это заметила и прижалась ко мне.
– Я прошу прощения, Морис. Простите меня.
И я таки получил возможность побаюкать ее, как мечтал.
– Все будет хорошо, – шептал я ей на ухо, касаясь губами волос на висках. – Все будет хорошо, Мов.
– Так мне и надо...
Девушка плакала у меня на груди, а я с горечью думал о том, как это грустно, когда в восемнадцать лет человеку становится не мила жизнь.
Часть II
1
Работа над фильмом началась во второй понедельник июля на киностудии Бийянкур. До этого времени в доме на бульваре Лани ничего примечательного не произошло. Мов, казалось, смирилась со своей судьбой, прекратила ночные похождения и большую часть времени проводила за пианино. Мы часто вели разговоры наедине, должен признаться, довольно нежные. Лицемеры назвали бы наши отношения "усложненной дружбой". Иногда в порыве чувств я целовал Мов, с радостью ощущая, что благодаря ей ко мне возвращается юношеская неловкость.
Люсия с головой ушла в работу, избавив меня от необходимости ублажать ее в постели. Мы совсем перестали посещать мою комнатушку для прислуги. Я также забыл о ночном предназначении пожарной лестницы.
Жизнь стала вполне сносной.
* * *
Я никогда не смогу высказать те чувства, которые испытал, впервые ступив на съемочную площадку в качестве одного из главных действующих лиц. Как по мановению волшебной палочки в одночасье я перестал быть бессловесной вешалкой для костюма, затерянной в толпе себе подобных, и переместился в самый центр внимания всех этих киношников, которые, правда, не слишком в меня верили, о чем красноречиво свидетельствовали их взгляды.
Первая сцена, по счастью, была немой. Одетый в домашнюю куртку "отец" сидел перед телевизором, в то время как моя "мать" целовалась с любовником в соседней комнате. Я же должен был проследить, чтобы отец оставался в счастливом неведении. Для этого мне приходилось, сидя у него за спиной около двери, ведущей в комнату, где находилась мать, украдкой подглядывать в замочную скважину. Люсия самым подробным образом изложила мне свое понимание состояния души моего героя. Однако когда наступил момент съемок, ослепляющий свет прожекторов уничтожил все мои актерские способности. Ноги перестали меня слушаться, а наставления Люсии вылетели из головы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
