Петушков, как человек практический – «доставляет продукты на дом» – советовал Корнетову устроить где-нибудь в Гаво собрание59 и объявить о своем пророческом видении гигантского окорока:
– Не иначе, как к падению большевиков: успех обеспечен.
Кто-то поинтересовался о куце-валахах: где они живут, входят ли в Лигу Наций и как называется их главный город?
Но профессор Сушилов, поддавшийся на таинственное явление зверей, рассказал свое, не менее таинственное, и как раз в ту же самую ночь.
Как известно, смертная казнь совершается на Араго, там у бесконечной тюремной стены ставится гильотина, а это совсем по соседству с Корнетовым. Засидевшись на Монпарнасе в «Куполь» – «un quart de Vichy» (за стаканом Виши), домой ему не хотелось, задумал проведать Корнетова и дорогой наткнулся: «la veuve!»60. И как человек нежный и чувствительный при виде гильотины («la veuve») был он так потрясен, не помнит, как и очутился у себя в Нейи, а хорошо знает, что ни в метро, ни на трамвай не садился.
– При одном воспоминании волосы встают дыбом! – Сушилов, действительно, был взволнован, хотя волосы на его голове только сзади к вороту висли, с голой макушки.
И опять выступил Птицин: Птицин усомнился в Сушиловской гильотине – в газетах не было никакого сообщения, и вернее всего, Сушилов попал не на Араго, а на Порт-Рояль: как раз против рю-де-ля-Сантэ рынок:
– Не гильотину, а укрепляли чугунные стойки для навеса!
За Сушилова заступился его друг Monsieur Dorat: по его мнению, таинственное в мире не прекращается, а во Франции – в Париже, мировом центре, где жизнь так напряжена, среди самых нормальных явлений таинственное неизбежно, это как болотные огоньки из трясины – и явление дрессированных зверей и «la veuve» (гильотины) возможны.
– В «Action Française» в хронике было сообщение, очень интересный случай: на рю-Блорнэ какой-то остановился около камиона, запряженного парой лошадей, и выделывал перед лошадьми что-то странное: и спрашивал и понукал. И ажану он заявил под секретом, что он Мерлин, узнал в лошадях двух своих, обращенных злым волшебством, закадычных друзей и старается снять с них чары и снова обратить в людей, а что сам он скрывается под именем Альбер Мовьель, 53 лет.
– Со мной тоже случай, – сказал со своего возвышения всех выше незаметный Бауткин, – аксидан! Не знаю, каким образом пустил я машину не в том направлении, заволновался, стал поворачивать, наехал на тротуар и ранил ажана. Билет у меня отобрали – целый день канителился. И с последним трамваем возвращаюсь домой, соскочил на остановке, подымаюсь по рю Вильгельм, знаете, такая маленькая улица около Эглиз д'Отэй, и чувствую, что надо остановиться; осмотрелся, ни души – да и днем туда никто не заходит! Но тут и начинается грехопадение – ну, прямо, как с неба, откуда ни возьмись: две «ласточки». Слезли с велосипедов, подождали – а потом протокол. Теперь франков 20 придется заплатить и судебные издержки.
Мерлин или этот аксидан оживили Борщка – и Борщок заговорил о каком-то знакомом плонжере, перебившем в ресторане за мойкой посуды три дюжины севрских сервизов – «прямо с выставки старинного фарфора»! и о каком-то шассёре, сбежавшем из отеля – «на побегушках спятил»!
Стали высвобаживаться и подыматься. И тут кто за Корнетовым – в его «инструментальную», кто переменил место и положение, а кое-кто из оставшихся за «неуместностью» в инструментальной проникли в «бутылочную».
Я вышел за Корнетовым. Эта комната куда меньше – и много места занимают книги. Всех интересовали пилы и самовар.
Самовар – «дачный», летом вся подмосковная – Кусково, Царицыно, Останкино, Воробьевы горы. Сокольники – такие, прямо на травке ставят, и не углем, а на еловых шишках, дух хорош! – без крышки и деревянных шишечек, за что браться, и требует основательной полудки: новосельный дар Балдахала, неоднократно жаловавшегося на обузу – ни стола нет, ни ткнешь никуда, живет в отеле. Но что самовар!
– Вот посмотрите, – сказал Корнетов, показывая на книгу, – мой рассказ перевели на китайский!
И все мы заглянули в эту странную книгу – книга иллюстрированная. И хотя картинки не совсем подходили к рассказу: «пора цветения вишен», «девочки переносят через реку еще меньших у себя на закорках», «главная улица в… Шанхае»? – но кто же из нас понимает по-китайски!
– Извините, – прощалась барышня в шапочке, ей надо торопиться в Кламар, – я сегодня читала рассказ Корнетенки, ведь это тоже ваш, чудесно!
– И мы тоже, – прощались «Птицы» – две барышни с красными перышками: им завтра с утра на работу.
Корнетов сиял от счастья.
* * *
После – окурки – и под столом и в пепельницах (устричных раковинах) и на блюдечках – курятник!
Корнетов раскрыл окно и с нетерпением принялся развязывать сверток у калош – «счастье». Но это не так-то просто – крепко и основательно и в скольких газетах! – наконец добрался.
У него даже сердце упало: зеленые слоны! Слонов он никак не ожидал. Он был уверен, что там что-нибудь по хозяйству: кокот или кастрюли или электрический утюг. И что ему с этими слонами? Поставить на стол – весь стол займут, сунуть куда в угол – не подходит: слон не табуретка. Только что освободился от вещей, а они опять!
В прихожей, загораживая уборную, громоздкая, тяжелющая вешалка, по тонкости домовых стен никакой гвоздь не выдержит – Бауткин принес – в крайнем случае ее можно в камин. А на столе самовар – а и самовар можно – да тем же «птицам» подарить на их новоселье: им пригодится – смотри, «Россия»! И на столе же около иллюстрированного японского календаря («перевод на китайский»!) фарфоровые головастики – подставки для ножей, шесть штук – принес африканский доктор – ну, эти головастики хоть места не занимают и можно по одиночке гостям по карманам рассовать. Но слоны – хоботы не спрячешь, выпираются, да и нет больше гоголевских карманов, вмещающих арбуз.
Корнетов не перенес слонов в комнату, оставил на полу в прихожей. Закрыл окно, а уборку на завтра. Стеля сомье, он заметил, что лоскуты, прикрепленные кнопками к стене, изображавшие спинку дивана, отпали и пришлось ползать по полу, кнопки искать. И сколько ни шарил – и за сомье, и по углам, и под столом – не иначе, как вошли в кого-нибудь! – ни одной не было.
И только уверившись, что кнопки разошлись по Парижу, лег.
Долго не мог он приладиться – слоны из прихожей перешли в комнату и, подымая и опуская хоботы, отгоняли сон. Кукушка прокуковала час-два и три – не уходили слоны. Вся комната была ими заставлена, зелеными, зелеными хоботами наставлялись они на Корнетова – «не гони нас, Александр Александрович, мы принесем тебе счастье!» – и, обвиваясь вокруг шеи, душили. И не было никакой надежды прогнать слонов, И вдруг осенило, как тогда с демонстрацией пылесоса: «ma tante» (заложить).
– – – – – – – – – –
Трудное дело упаковка, а когда вещи с хоботом – это уже замысловатая работа. Выпираются из газеты, ну, что хочешь. Знай Корнетов что до здешнего Credit Municipal ближе ему, чем до «Шкалика» за папиросами, нечего было бы и мудровать, а ведь он по привычке собирался, не ближний путь, на рю де-Рен!
Ветер-холод-дождик – только слоны выгнали его на улицу! С чемоданом – другого нет способа – примостился он в автобусе, хорошо еще, что пустили. А что если слонов не примут?
В ломбард поспел первым – только что кончился обеденный перерыв – народу никого. И это хорошо. Только бы приняли! А не легко слоны вынулись – это все хоботы! – не один, вдвоем потащили слонов разбирать. Чемодан не закрыл, ждет, могут вернуть. Какая это будет канитель назад тащить.
– – – приняли! вот и номерок.
Закрыл чемодан и только что присел на лавку, кричат:
– 50.
И головой, и руками, и по-русски, и по-французски: «согласен». Слоны приносят счастье: вот не думал – 50. Конечно, согласен!
Выучил свой номерок. Тут и народ стал подходить: несут и такое, куда слоны – нечего было и беспокоиться, слоны не салфетки! Все принимают. Выкликали номера тех, кто позже пришел, несколько раз подымался на чужой – как все иностранцы. Корнетов путал цифры, говоря, и когда говорят. Не могли же там перерешить? а перепутать возможно! – и он подошел, чтобы справиться, не прослышался ли? и услышал свой №.
Карт-дидантитэ и открытку с адресом, испещренную всякими хоботами (Корнетова зовут «хранителем великих заветов русской каллиграфии!») – нацелил под нос:
– Не надо.
И только в книге подписался. И к решетке, отдал №.
– Сколько?
– 50, – сказал Корнетов.
И кассир просунул: с квитанцией пять франков.
Корнетов взял деньги, но не отошел: «пять франков? – пятьдесят франков?». – Нет, он ошибся: «искусственные слоны – пять франков», – так и написано.
С пустым чемоданом вышел Корнетов из ломбарда. Дождик-ветер-холодно – одно только, что приняли…
