остаткам с севера, и изучал сходства и различия между многими видами (для простоты мы привели только один пример), чтобы понять, как они менялись с течением времени. Взгляды Бюффона тоже со временем менялись, как меняются взгляды любого хорошего ученого при поступлении новых данных, и это порой сбивает с толку историков без естественнонаучного образования, пытающихся выяснить, что же Бюффон «на самом деле» думал об эволюции. Тем не менее основы его представлений вполне понятны, если принять во внимание тот факт, что он не выдвигал противоречащие друг другу идеи одновременно, а адаптировал их по мере накопления знаний.
Бюффон не соглашался с Линнеем по ряду вопросов. В частности, он считал предложенную Линнеем систему группировки видов по родам плодом его воображения и результатом стремления искать закономерности там, где их нет. Поначалу Бюффон категорически отвергал и идею близкого родства между людьми и обезьянами. Но это в основном объяснялось тем, что изначально его взгляды относительно видов были скорее даже более радикальными, чем у Линнея. В конце 1740-х гг. Бюффон писал о видах как о единицах, которые не меняются с течением времени. Его представления о видах и их сохранении прочно основывались на его идеях о процессе размножения, в котором Бюффон признавал вклад обоих родителей. Он описал это как смешение материалов от каждого из родителей, в результате чего образовывался эмбрион, развивающийся в соответствии с уникальным для каждого вида шаблоном, который он называл «внутренним лекалом». Он не смог объяснить, чем является это таинственное лекало или как оно функционирует, указав лишь на то, что благодаря ему каждое новое поколение похоже на своих родителей, то есть виды не изменяются.
В 1753 г. в четвертом томе «Естественной истории» он высказал мысль, которая на первый взгляд противоречит идее эволюции видов:
Если мы однажды признаем, что существуют семьи растений и животных, и что осел может принадлежать к той же семье, что и лошадь, и что одно может отличаться от другого в результате перерождения от общего предка, то мы, возможно, будем вынуждены признать, что обезьяна принадлежит к той же семье, что и человек, и что она не что иное, как деградировавший человек, и что у нее и у человека был общий предок, так же как у осла и лошади. Из этого также следовало бы, что каждая семья, животная или растительная, произошла от одной исходной породы, одни из потомков которой после череды поколений возвысились, а другие принизились.
Ключевым оборотом здесь, судя по всему, является «если мы однажды признаем», что перекликается с фразой Дидро «если бы вера не учила нас». Видимо, Бюффон воспользовался тут методом reductio ad absurdum (доведение до абсурда), чтобы показать, что эта нелепая идея не может быть истинной. Но трудно удержаться от соблазна и не задаться вопросом: а что, если это всего лишь дымовая завеса, призванная скрыть то, что он на самом деле уже принял идею эволюции?
Изучая на протяжении 1750-х и большей части 1760-х гг. такие близкородственные виды, как лошадь и осел, Бюффон в самом деле принял идею, что они произошли от общего предка, либо (возможно) захотел публично высказать то, к чему он на самом деле склонялся в 1753 г. Ему удалось сохранить свои более ранние представления о неизменности видов и адаптировать их к новой концепции, представив роды Линнея (genera, которые сегодня называются семействами) как настоящие виды, определяемые их уникальными внутренними лекалами. Например, существовала исходная, архетипическая форма кошки, от которой произошли другие формы (лев, тигр и домашняя кошка), которые следует считать разновидностями, а не самостоятельными видами. Бюффон утверждал, что эти изменения произошли как реакция на изменения окружающей среды и пищи, вследствие чего эти разновидности (наши «виды») разошлись в ходе миграции в разные регионы мира. Но — и это очень важное «но» — он не утверждал, что вся жизнь произошла от общего предка или что люди произошли от рыб. Несмотря на выраженные ранее мысли, Бюффон не мог заставить себя принять идею, что у людей и обезьян может быть общий предок. Внутреннее лекало каждого типа созданий сложилось спонтанно из «органических частиц», когда Земля остыла до определенной температуры, и наше лекало было уникальным.
Однако эти лекала не приводили сразу к «совершенным» существам. Бюффон привел в пример «конструкцию» свиньи, которой бы не помешали улучшения:
Не похоже, что свинья была образована согласно первоначальному особому и совершенному плану, поскольку она представляет собой смесь из других животных; у нее есть явно бесполезные части или, скорее, те, которые она никак не может использовать: пальцы на ногах, все кости которых идеально сформированы, но которые тем не менее ей никак не служат. Природа далека от того, чтобы обременять себя конечными целями при формировании таких существ.
Примечательно, что Бюффон ссылается тут на «природу», а не на «бога».
В своей книге 1778 г. «Эпохи природы» (Les époques de la nature) Бюффон писал, что этот процесс происходил в несколько этапов и новые формы жизни образовывались из органических частиц последовательными волнами по мере остывания Земли[7]. Несмотря на ошибочность этой модели, один ее аспект демонстрирует, что Бюффон отвергал идею, что Земля занимает особое место во Вселенной и населена людьми, которых создал бог. Он считал, что на всех (известных на тот момент) планетах Солнечной системы шел один и тот же процесс и на каждой из них после остывания должны были появиться, если еще не появились, одинаковые формы жизни.
Неудивительно, что сочинения Бюффона вызывали гнев церковных властей и их многократно осуждали с высокой трибуны теологического факультета Сорбонны. Реагировал он всегда одинаково: извинялся, составлял письменное опровержение всех оскорбительных отрывков и обещал опубликовать это опровержение в следующем издании книги. После чего просто не исполнял свои обещания и продолжал печатать свои книги без опровержений. В 1785 г. он писал в письме другу: «Мне не составило труда удовлетворить все их желания: с моей стороны это была всего лишь насмешка, но эти мужи были достаточно глупы, чтобы ей довольствоваться»{14}.
К моменту смерти Бюффона в 1788 г. по крайней мере один английский эволюционист, чья фамилия, кстати, была Дарвин, собирался приступить к публикации серии работ в поддержку идеи, что как
