Читаем без скачивания Без суда и следствия - Ирина Лобусова

— Бедная моя девочка! Бедная! — Отвратительное слово резью отдавалось в моих ушах. Было около семи утра. Накануне я заставила себя лечь в постель только в четыре.

— Танечка, милая, я звонила тебе весь вечер, до часу ночи, как только посмотрела семичасовые новости. Это ужасно, чудовищно! Бедная, представляю, сколько тебе пришлось пережить! Как это, должно быть, ужасно, понять однажды, что ты живешь с убийцей, маньяком и психом! Твой телефон не отвечал. Ты сняла трубку или отключила совсем?

Вечером я действительно отключила телефон. Никогда в жизни меня не предавали по-крупному. Конечно, было как у всех — какие-то сплетни подруг, неурядицы с мужем, сестрой, коллегами по работе. Пожалуй, самое крупное из всех — предательство родных. Но так бесчеловечно, нагло, в лицо — никогда. Силы воли хватило, чтобы отключить телефон. Если бы я не сделала этого, я не вынесли бы всех человеческих голосов, по-звериному орущих мне в душу.

А потом, как и множество раз, как и сотню раз — потому что больше ничего не оставалось делать, — я ходила по пустым комнатам, широко раскинув по сторонам руки, и мне казалось, что я кричу в пустоту этих стен изо всех сил, но на самом деле (я поняла это потом) я не издавала ни звука.

— Таня, я понимаю, удар слишком жесток. Но ты сильная, и ты переживешь. Когда его арестовали?

— Позавчера вечером.

— Ты видела это?

— Да. Вернулась со студии, застала милицию в квартире.

— Ты уже хоть что-то выяснила?

— Сто вторая статья, предумышленное убийство.

— Господи… Ты веришь?

— Нет.

— Так я и думала. А я тебя предупреждала!

— О чем?

— О том, что твой муж — псих! Маньяк! И что ты теперь собираешься делать?

— Не знаю.

— А я вот знаю! Первое — подать на развод! Второе — разменять квартиру! Третье — поехать в круиз по Средиземноморью! Четвертое — начать поиски нового мужа.

— Извини, но сейчас я не могу говорить, я спешу.

— Ты обиделась, да? Считаешь, что я сволочь? Но кто, как не я, предсказал все, что произойдет? Вспомни мои слова, я говорила тебе — твой муж сумасшедший, маньяк, я ни секунды не сомневаюсь в том, что он — убийца!

— Я сейчас положу трубку.

— Я к тебе сегодня вечером приеду.

— Меня не будет дома.

— Да? И где же ты будешь?

— В прокуратуре Или у следователя Целые дни — только там.

— У тебя есть адвокат?

— Нет.

— Что-нибудь придумаем Ладно, топай в свою прокуратуру И не сердись на меня, хорошо? Лучше подумай о том, что я тебе сказала.

Я повесила трубку и подумала «Завтра их будет больше, через дней пять — целый город, ко дню суда — вся страна. А пока только еще один Еще один человек, свято верящий в вину Андрея».

Телефон снова взорвался звонком:

— Говорит следователь Ивицын.

— Я понадобилась вам так скоро?

— По-моему, это в ваших же интересах, чтоб следствие поскорее закончилось.

— Вы слишком красиво говорите Если б вы еще говорили правду.

— Вы можете сейчас ко мне приехать?

— По закону я в полном вашем распоряжении.

— Оставьте иронию Я жду вас через полчаса: РОВД, кабинет 317.

Он подробно объяснил адрес Моя машина по-прежнему ржавела на стоянке После ареста Андрея я не решалась сесть за руль. Боялась разбиться, не справиться с управлением, скоропостижной смерти. Знала, что, если со мной что-то случится, Андрею уже никто не сможет помочь. Необходимо было думать об адвокате. Это надо сделать прямо сейчас, но я не знала, как именно. Наверное, следователь Ивицын предполагал, что при нашей жизни адвокатов у нас должно быть предостаточно, и ждал, когда я приведу хоть одного за руку, и радовался, что его до сих пор нет. Я еще не видела сегодняшних газет. Шел первый день после того, как по всем телевизионным каналам Андрея объявили убийцей. Я запрещала себе думать, что может случиться потом.

Следователь Ивицын встретил меня у входа — за эти несколько дней я уже успела привыкнуть к нему. Мы поднялись на третий этаж, прошли большую комнату, в которой было много столов и еще больше людей, затем проследовали в клетушку, огороженную перегородкой. Там еще помещался стол с пишущей машинкой и два стула. Ивицын сел за стол, я — перед ним.

— Вчера прокурор был слишком категоричен в разговоре с вами.

— Вы хотите сказать, что не верите в вину моего мужа?

— Я этого еще не знаю. Существует такое понятие, как презумпция невиновности. Всякую вину следует доказать.

— Вы тоже были категоричны раньше, как и прокурор.

— Существует слишком много белых пятен. Скоро будут известны результаты психиатрической экспертизы.

— Андрей не псих!

— Это решать не вам.

— Да уж, конечно, ведь нужно объявить моего мужа опасным сексуальным маньяком, не так ли?

— Его будут проверять. И если он педофил, все это выяснится.

Я вспыхнула:

— Вы не смеете…

— Вы узнаете о результатах. Теперь, очевидно, мы будем видеться с вами очень часто.

— Где находится мой муж?

— В СИЗО.

— Когда я смогу его увидеть?

— Не скоро. Когда закончится следствие. Перед судом.

— Почему?

— Так положено. Слишком тяжелый случай!

— Не смейте зубоскалить!

— А вы ведите себя культурно! Держаться в рамках приличия — в ваших же интересах. Знаете, я ведь решил сделать вам подарок.

— Подарок? Мне?

— Да. Я заинтересован так же, как и вы, в том, чтобы восстановить справедливость. Я собираюсь дать вам прочесть некоторые свидетельские показания. Это делать я не обязан, это вообще не положено. Более того, за это выгоняют с работы. Но, как я уже сказал, справедливость должна быть восстановлена. Тем более что во всей этой истории слишком много неясных мест. Вы поможете мне их выяснить.

Он вынул из ящика стола папку, достал из нее несколько машинописных листков и протянул мне.

— Вот, для начала показания совладельца галереи Кремера.

Я стала читать. Помню дословно:

«ИЗ ПОКАЗАНИЙ СВИДЕТЕЛЯ ГЕННАДИЯ КРЕМЕРА, СОВЛАДЕЛЬЦА ХУДОЖЕСТВЕННО-АНТИКВАРНОЙ ГАЛЕРЕИ ПО УЛИЦЕ КРАСНОГВАРДЕЙСКОЙ.

26 июля вечером должна была состояться презентация персональной выставки Андрея Каюнова и телевизионная передача с презентации. Я должен был принимать участие тоже. Каюнов находился в галерее с утра. Я пришел около девяти часов, кажется, без пяти, он уже был там. Галерея кишела людьми. Каюнов попросил меня заняться обычной текущей работой, потому что сам целиком был занят своей презентацией (он возился с ней, словно поп с кадилом). Фирмы-спонсоры, телевидение — я даже не знал большую часть тех, кто приходил к нему в то утро. Около половины десятого Каюнов сказал ребятам, дежурившим у входа в галерею, что к нему должен прийти мальчик, Дима Морозов, но в котором часу — не уточнил, и чтоб они его пропустили. Помещение галереи состоит из нескольких комнат. Два больших демонстрационных зала (в одном — живопись, в другом — антиквариат), за ними — внутренние помещения, три комнаты. Одна — общая, для сотрудников, другая — совместный кабинет, мой и Каюнова, за кабинетом — хранилище. Около половины десятого Каюнов вошел в наш кабинет и стал просматривать какие-то бумаги. Я уже давно находился там, занимаясь текущими делами. В одиннадцать Каюнов сказал, что выйдет не надолго; Я спросил, куда он идет. Он ответил, что к нему должен прийти мальчик, и он решил дождаться его на улице, а если ребенок не придет — тогда просто проветрится. Нет, телефон не звонил. Это я помню точно и хорошо. Не было никаких телефонных звонков! Каюнов вообще по телефону в то утро (до 11 часов) не разговаривал. Вернулся он где-то в тридцать пять двенадцатого. Выглядел как обычно, вновь стал заниматься своей презентацией. Я спросил, приходил ли мальчик, но Каюнов ничего не ответил. Диму Морозова я знал хорошо. Он часто приходил к Каюнову. Этот мальчишка был довольно шпанистого вида, грубый, уже в девять лет напоминающий уличного бродягу. Я возражал против его визитов в галерею — ведь у нас много ценных вещей, а мальчишка мог иметь таких же шпанистых приятелей. У нас с Каюновым даже был спор, когда мой коллега решил выставить в галерее рисунки Димы Морозова. Я возражал против этой идеи, но в конце концов Каюнов одержал вверх и рисунки были выставлены».

Прочитав, я отложила бумагу. Ивицын усмехнулся.

— Учтите, Кремер был единственным, кто находился в то утро в кабинете с вашим мужем. Эти показания просто убийственны. Теперь читайте дальше.

«ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА АНДРЕЯ КАЮНОВА.

Я договорился встретиться с Димой Морозовым 26 июля в одиннадцать утра в галерее. Зачем? Должен был отдать ему исправленный рисунок, поговорить.

Я думал, что успею до презентации, тем более что мне нравилось общаться с этим ребенком, и разговор с ним улучшил бы мое настроение, прибавил сил. Кстати, я еще не знал, что презентация будет точно 26-го, вначале это число только предполагалось. Если вы потрудитесь спросить руководителей фирм-спонсоров и всех тех, кто участвовал в создании передачи, они вам скажут, что день презентации стал известен только в последний момент, потому что существовало слишком много чисто технических проблем». Тут я прервала чтение: