Здравый смысл велел ему держаться от нее подальше, но плотское желание вновь и вновь толкало графа в ее объятия.
Сейчас он искоса разглядывал свою молодую жену. Ей было около двадцати — столько же, сколько Барбаре, — но в сравнении с его любовницей тихая Елизавета выглядела почти ребенком. Ни хитрости, ни лукавства в ней не было ни на грош; наружность ее, сама по себе довольно привлекательная, тем не менее казалась бесцветной в сравнении с цветущей красотой Барбары. А графу постоянно приходилось сравнивать жену с Барбарой, потому что Барбара постоянно присутствовала в его мыслях.
— Записка? — переспросила Елизавета. — От кого, Филипп? Я так надеялась, что ты побудешь со мною хоть часочек!
— Неважно, от кого записка, — холодно отвечал он. — Довольно того, что я ее получил и должен идти немедленно.
Елизавета приблизилась к мужу и взяла его под руку. Она любила его всем сердцем с тех пор, как он появился тогда в Голландии, — такой загадочный и прекрасный. Она слышала о его дуэли и, не зная точно, из-за чего ему пришлось убить человека, втайне полагала, что из рыцарских побуждений. Сам он об этом не распространялся, и Елизавета объясняла его молчание природной скромностью. «Не хочет, чтобы его заподозрили в бахвальстве», — думала она.
Елизавета выросла под бдительным материнским оком герцогини Ормондской. Страшась распущенности, царившей при дворе ссыльного монарха, герцогиня держала дочь подле себя, дабы по возможности оберечь ее невинность. В последнем она преуспела даже больше, чем требовалось, ибо к моменту своего замужества Елизавета не имела ни малейшего представления о том типе мужчин, к которому принадлежал ее будущий супруг, и об обществе, в котором ей предстояло оспаривать право на его привязанность. Поначалу этот брак казался всем как нельзя более удачным. Честерфилду исполнилось двадцать пять, Елизавете — девятнадцать. Граф рано овдовел, и ему нужна была жена — а Елизавете как раз подоспело время выходить замуж.
Правда, герцогиня, до которой доходили слухи о любовных похождениях жениха, некоторое время колебалась; но слухи в ту пору казались не очень тревожными — ведь Барбара тогда еще не была известна всем и каждому как первая любовница короля. «Кроме того, — напомнил герцогине супруг, — молодому неженатому мужчине волей-неволей приходится иметь любовницу. Впрочем, — продолжал он, — после свадьбы он наверняка остепенится».
И свадьба состоялась — в Гааге, как раз накануне Реставрации. Леди Елизавета, видевшая с детства лишь самую искреннюю привязанность родителей друг к другу, надеялась и в собственном браке обрести отношения столь же прочные и счастливые. Однако ее ждало жестокое разочарование.
Граф с самого начала дал ей понять, что женился на ней лишь ради удобства, и грубо отвергал ее по-детски наивные ласки.
Сперва она оскорбилась, потом решила, что он все еще не может забыть свою первую жену, Анну Перси. Она выспрашивала об Анне тех, кто ее когда-то знал, и старалась всем своим поведением подражать недосягаемой сопернице; однако ее усилия, по-видимому, лишь злили, а отнюдь не смягчали супруга. Он был резок и холоден с молодой графиней и избегал ее общества, сколько это было возможно. Он без обиняков заявлял, что если он и поддерживает с нею какие-то отношения, то только потому, что этого ждут от него окружающие.
Нежная и наивная Елизавета, ничуть не похожая на Барбару, безмерно раздражала его, потому что уже самой своей непохожестью постоянно напоминала ему о Барбаре и заставляла с новой страстью желать возобновления бурного романа.
Даже теперь, после возвращения в Лондон, она находилась в полном неведении относительно образа жизни своего супруга. Мать, втайне от нее, говорила с зятем и просила его проявлять к ее дочери должное уважение; в результате чего Честерфилд еще более отдалился от жены, а Елизавета, проводившая все дни в одиночестве, продолжала размышлять о добродетелях покойной Анны Перси, до сих пор, как она полагала, владевшей сердцем Филиппа.
Сейчас граф едва владел собою — так сильно в нем было желание поскорее увидеть Барбару. И не только Барбару: Честерфилд был уверен, что в новорожденном младенце течет его кровь. Он продолжал бывать у Барбары и после того, как она стала любовницей Карла; как-то он даже взялся упрекать ее в том, что она предается распутству ради королевских милостей, но она лишь хохотала, и насмешничала, и . сводила его с ума ненасытностью своего желания, коего одному любовнику утолить было бы не под силу... Да, Честерфилд вполне мог оказаться отцом этого ребенка.
— Филипп... — Елизавета улыбнулась ему обворожительной, как она наивно полагала, улыбкой, однако он оттолкнул ее.
В ту же секунду в ее удивленных глазах заблестели слезы.
Между тем если что-то в молодой жене и бесило графа пуще ее детского кокетства, так это были именно слезы: после свадьбы он уже довольно их насмотрелся и наслушался тихих всхлипов в темноте.
— Зачем ты терзаешь меня? — зло крикнул он.
— Я?.. Тебя?..
— Зачем ты хочешь удержать меня подле себя, когда прекрасно знаешь, что мне это неприятно?
— Филипп!.. Ты так говоришь, будто... ненавидишь меня!
— Так и будет, если ты не перестанешь за меня цепляться. Тебе мало того, что я на тебе женился? Чего еще ты от меня хочешь?
— Я хочу... Филипп, я хочу, чтобы мы с тобою были счастливы... как муж с женой.
Но Честерфилд лишь расхохотался, ибо в эту минуту пребывал уже целиком под властью Барбары. Он и прежде не раз убеждался, что Барбара, как настоящая ведьма, умеет околдовывать свои жертвы даже на расстоянии. Теперь ему казалось, что она здесь, в комнате рядом с ним, глумится и насмехается над его нерешительностью, подбивая его сказать правду этой дурочке.
— Так говоришь, ты хочешь, чтобы мы с тобой были как муж с женой? То есть как другие мужья и жены при дворе? В таком случае заведи себе любовника! Как-никак, это непременная принадлежность всех уважающих себя придворных жен!
— Любовника?.. Филипп, ты же мой муж!.. Как ты можешь такое говорить?!
Честерфилд раздраженно схватил ее за плечи и встряхнул что было силы.
— О Боже! Когда же ты наконец повзрослеешь? — воскликнул он.
Испуганная Елизавета попыталась обнять его за шею — но тут глухое раздражение графа перешло в гнев. Ему была противна эта невинная девочка — потому что она так не походила на ту, другую, по чьей милости он с некоторых пор терпел адские муки ревности.
— Так знай же! — зло крикнул он. — Знай раз и навсегда! Я не люблю тебя — потому что мое сердце принадлежит моей возлюбленной!..
— Твоей возлюбленной?.. — Губы бедной Елизаветы побелели. — Филипп... Ты говоришь о своей... покойной жене?
