А у самого основания холма, где, словно сплетничая, стояли три березы, только начавшие одеваться нежно-зеленой листвой, бил ключик. На дне ямки глубиной в метр неустанно бурлил он. Стенки этой ямки были любовно выложены камнями (из какой дали дед Потап припер их сюда?), а тропка у самого ключика кончалась здоровенной плахой. Даже о том, чтобы ненароком не замутить воду, подумал дед Потап! И невольно пришло в голову, что дед много лет назад не просто так свою избенку сунул, куда взгляд упал, а с расчетом на долгую и счастливую жизнь ее ставил.
Посидел, покурил Григорий у ключика, успокоенно глядя на нежные листья берез и на аиста, подправлявшего свое гнездо, и пошел дальше. К полудню из сил выбился. Казалось бы, теперь только обратно своим ходом вернуться, а тут глаза и запнулись за сушину. Да такую ядреную, что оставить ее в лесу никак не смог и вторую половину дня промучился с ней. Не счесть, сколько раз валился на землю, чтобы передохнуть, и все-таки осилил, приволок сушину к избенке!
За весь день только одну сушину и оборол, а радовался так, словно невесть что доброе сделал.
Дед Потап, как только они с Петькой заявились, заметил сушину. Но ни слова не сказал. Только хмыкнул. Да и то словно про себя, негромко. Зато вечером второго дня, когда рядом с первой обосновались еще три сушины, у деда Потапа вырвалось:
— Все же сильна в тебе наша кровушка, мужицкая.
— Не, я из рабочего класса, — гордо возразил Григорий.
— Значит, простого мужицкого звания чураешься?
Не нашелся что ответить Григорий. И поужинали молча. И ко сну отошли, словом не перебросившись. А утром, едва дед Потап заворочался на печи, Григорий встал с лавки, где спал последние ночи, и стал неспешно одеваться.
— Куда ноженьки востришь? — спросил дед Потап; он уже сидел на печи и почесывал грудь — широкую, без единого волоска.
— Вслед за вами, хочу в тайну проникнуть. В ту самую, которую от меня прячете. Думаете, Гришка — недоумок, ничего не видит, ничего не понимает? Думаете, он здесь заместо мебели?
Дальше Григорий намеревался сказать, что как ни крути, а именно он старшим над Петькой поставлен (самим товарищем Каргиным), что он, Григорий, не старик или пацан, что он настоящий мужик-солдат, но Петька вдруг бросился к нему, ткнулся головой ему в грудь и разревелся. В голос разревелся. И все прижимался к нему, словно боялся, что Григорий вдруг исчезнет, растворится в полумраке избенки.
Это было так неожиданно, что Григорий только спросил, рукой ободряюще похлопывая его по вздрагивающей спине:
— Ты чего? Чего нюни распустил?
В ответ Петька и вовсе взревел. И тогда, чтобы самому не захлюпать носом, Григорий прикрикнул:
— Отставить сопли на мою гимнастерку намазывать! Или ты не боец нашего отряда? Соединимся со своими, как я об этом моменте должен буду докладывать товарищу Каргину?
Петро всхлипнул еще несколько раз, уже затихая, а потом оторвался от Григория, ладонью мазнул по лицу, мокрому от слез, и сел за стол, куда дед Потап уже поставил чугунок с картошкой.
— А умываться за тебя медведь будет? — рявкнул Григорий.
Петро молча вышел из-за стола.
Поели в мертвой тишине. Потом Григорий все же спросил:
— И чего ты, Петька, разревелся, как последняя девчонка?
Тот опустил глаза и насупился — страшнее невозможно. Тогда дед Потап и поспешил ему на выручку:
— Он, Григорий, боялся, что болезнь тебя сломала.
— Меня? Чтобы меня какая-то паршивая болезнь да сломала? — удивился и даже обиделся Григорий.
— Почему тогда в молчанку играл? — буркнул Петро и глянул на Григория счастливыми глазами. — В отряде-то всегда, самым разговорчивым был.
И правда, почему так случилось?
Не нашел Григорий ответа, поэтому и перешел в наступление:
— А ты, вихрастый, не заводи привычки начальство критиковать. Такая самодеятельность — да еще в военное время — до большой беды довести может. — И сразу же, чтобы сменить разговор: — Так куда же вы, единоличники, два этих дня шастали? Куда сегодня путь держать намерены? Не мало ли вас, не надо ли нас?
И тут дед Потап сказанул такое, что у Григория сначала даже дух захватило. Оказывается, они за минувшие дни лесную полянку вскопали. Лопатами вскопали. Чтобы хлеб посеять. А сегодня и еще одну обработать нацелились.
— Война войной, а людям все равно есть надо. Мне-то одному много ли надо? Поверь, Григорий: нашим людям хлеб во как потребуется, — пояснил дед Потап и провел ребром ладони по горлу. — На моих-то поляночках авось герман хлеб не нащупает. Вот и послужит он нашему народу.
Дед Потап словно оправдывался, но глухой его голос звучал убежденно: чувствовалось, он ни за что не отступится от своей задумки.
— Не понимаю, чего ты меня агитируешь? — пожал плечами Григорий. — Если хочешь знать, на любое доброе дело я беда какой сообразительный. — И подмигнул Петру, который по-прежнему смотрел на него сияющими глазами. — Потому и повторяю: не мало ли вас, не надо ли нас?
В тот день они все вместе вышли из домика. Шагали как заправские солдаты — в ногу и широко. Только на плече у каждого вместо винтовки была самая обыкновенная лопата. Дед Потап, вышагивая впереди, сбивал сапогами росу, а Григорий замыкал цепочку. Но Петро нарочно упорно отставал от деда, частенько оглядывался на Григория: боялся запалить его быстрым переходом. Так отставал, что мешал Григорию шагать. И тот вынужден был припугнуть его:
— Веселей шагай, вихрастый! Иначе пятки твои отдавлю, в один момент инвалидом на всю жизнь сделаю!
В ответ Петро расплылся улыбкой: ожил дядя Гриша, ожил!
6
Перед рассветом, когда до Лотохичей оставалось километра три, из леса вышел Федор Сазонов. Он молча проводил глазами подводу, которая скрипом колес рвала тишину, и колонну группы, увеличившуюся больше чем вдвое. Лишь убедившись, что все в порядке, догнал Каргина и сказал, сдерживая голос:
— Начальства понаехало — ступить некуда.
— Куда и какое понаехало? — спросил Каргин, хотя и догадывался, что речь идет о бригадном начальстве, которое во время его отсутствия нагрянуло в Лотохичи.
— Бригадное, на нашу базу, конечно, — подтвердил его догадку Федор и продолжил с неожиданной иронией и даже озлоблением: — Один из них, видать, штабник, меня сразу экзаменовать бросился. Как клещами, вопросами в меня вцепился!
— О чем спрашивал?
— Сначала за уставы цеплялся. Не удалось подловить — вводные стал давать. Вроде того, что враг силами полной роты атакует: «Ваши действия?» — Он явно передразнил того штабника.
— Терпение мое испытываешь? Что ж, валяй.
— А дальше и вовсе потеха! — неожиданно улыбнулся Федор. — «У вас осколком повредило рацию. Ваши действия?» Отвечаю на полном серьезе: «Матюкаться во весь голос стану». Он сперва только глазами хлопал, а потом багроветь начал и с этакой ехидцей еще вопросик подкидывает: «Позвольте узнать, почему именно теперь?» — «Самое время, — говорю, — чтобы мысли свои о начальстве вслух высказать. Ведь оно, не дав рации, уже повредить ее вражеским осколком умудрилось…» Этот-то, казалось, вот-вот от злости лопнет… А командир бригады ничего, толково на мои слова отреагировал.
— Ну?
— Засмеялся он. Как-то по-хорошему смехом зашелся и замахал на меня руками. Дескать, исчезни с глаз моих.
Юрка, который во время этого разговора шел рядом, одобрительно хохотнул и тут же осекся, заметив, что Каргин остался равнодушен к ответу Федора. Почему? Разве не толково Федор уел штабника? Нет, Иван такое сразу схватывает. Вот и получалось, что есть какая-то причина, которая заставляет его хмуриться.
До смеха ли бойцу, если командир чем-то встревожен?
Действительно, Каргин сразу же оценил и находчивость Федора, и то, что тот сам вышел встречать его, предупредил о визите начальства. Каргин уже твердо решил, что Федора в обиду не даст. Если разгневанное начальство даже прикажет снять его с командирской должности, он, Каргин, конечно, выполнит приказ. Вернее — создаст видимость его выполнения: сегодня в рядовые произведет, чтобы уже завтра (или денька через три-четыре) вернуть на прежнюю должность. Или подобную. Это уже окончательно решено.
Беспокоило Каргина другое: начальство просто так, ни с того ни с сего, никогда не заявляется.
— Еще о чем разговор шел? — пытаясь найти хоть какую-то зацепку, спросил Каргин. — Чем еще интересовались-то?
Федор ответил даже без намека на недавнюю иронию:
— Штабник все нажимал на то, что мы из Лотохичей самовольно ушли.
— Вот откуда ветерком потянуло, — усмехнулся Каргин.
— Может, повременим с перебазированием в лес? — осторожно, словно боясь обидеть Каргина, предложил Федор.
— Повременить? Постой, постой, а ты как узнал об этой моей задумке?
