нераспознаваема; это – не-объект, который можно лишь «вообразить» как некую пустоту, или как простой
идеал, даже если он ориентирует и структурирует серию объектов субъекта. Это не кантовская вещь-в-себе
(Ding an sich), непознаваемая за феноменами: Лакан скорее помещает ее в отношении к универсальной максиме «Критики практического разума». Лакановская
вещь – некий абсолют, в котором субъект ничего о себе не узнает, и, как таковая, она – скорее объект абсолютного отвращения. Вещь,
das Ding, содержит «тайну принципа реальности», потому что она
– fremd, посторонний, враждебный, абсолютный Другой. По ту сторону принципа удовольствия мы можем различить призыв Вещи; и человек, ведущий поиск по ту сторону объектов, в которых он себя узнает, обнаруживает свою преданность этому «Другому Другого», бросающему вызов абсолютному неудовольствию, характеризующему любую этику.
Происхождение Zusf-процессии, по Лакану, связано с первым переживанием младенцем наслаждения, jouissance, предшествующим какому бы то ни было лингвистическому представлению. Эта травма jouissance являет собой образец всех последующих переживаний удовольствия, хотя от нее невозможно избавиться, равно как и пережить заново, вопреки всем неистовым стараниям в течение всей жизни вновь овладеть ею. В качестве не-мыслимой модели любого удовольствия Вещь представлена по-разному, хотя и всегда негативно: как центральная пустота, как полость внутри всякой последовательности, как ядро, на которое направлена ненависть и ярость, как недостижимая суть реалий. Однако эта нераспознаваемая вещь ориентирует гравитацию этики и невроза.45 Вещь правит человеческим этосом, психической экономикой желаний и удовольствий. Так, не будучи частью психического аппарата, Вещь создает его ядро: абсолютно вне души, она – ее черная сердцевина, вокруг которой вращаются любимые и ненавистные объекты. Вещь можно сопоставить с глазом торнадо, спокойным местом в циклональном вихре, которое одновременно является и не является его частью.
Лакан строит теорию Вещи всего лишь год, возможно потому, что ему нужно установить предел СП, потому что ему нужно установить СП на горизонте нераспозаваемости, определить признанию начало и конец, ориентирующие его координаты. Человек предается страстям по пустоте, выходящей за рамки длительной процессии представлений удовольствия. Неименуемая Вещь – средство напомнить о неудаче Фрейда: по ту сторону Принципа Удовольствия/Принца Желания. Таким образом, разобщение Вещи [dasDing] и объектов – процедура аналогичная и симметричная отделению СП от патетичного субъекта психологии: две операции, конституирующие два «по ту сторону», два полюса, поддерживающие друг друга, постольку поскольку каждый полюс сообщает другому свой собственный парадокс. СП признаваем в том, что признается, в то время как нераспознаваемая Вещь известна благодаря опыту сублимации и благодаря любой трагической преданности, движущей человеком. Лакан подробно разъясняет эту преданность на примере верности Антигоны телу ее мертвого брата Полиника. Подобно Джаннини в «Sesso matto», Антигона привязана к чему-то уникальному – ее брату. Все объекты и означающие можно заместить, но не Вещь: она – своего рода единственное событие. Говоря языком физики, можно сказать, что Вещь – сингулярность: на нее указывает не означающее, а нехватка означающего.
Психоанализ для Лакана смешивает Вещи с объектами влечений: на самом деле Вещь и объекты подобны близнецам в комедиях Плавта или в «Комедии ошибок» Шекспира. Если мыслители, от Бентама до Фрейда утверждают, что предельная цель и смысл человеческой судьбы состоит в наделении себя объектами, сводящими к минимуму наше неудовольствие (в них – дозволенное нам удовольствие), то, как объяснить отсутствие интереса и отделенную любознательность в отношении реального, находящегося по ту сторону этих объектов (хотя нельзя сказать, чтобы интерес этот отсутствовал целиком и полностью)? И как объяснить нашу преданность некоторым принципиальным ценностям или объектам, ради которых мы готовы принести в жертву все наше удовольствие, даже удовольствие жить? Понятно, что объяснить все это приказами сверх-я явно недальновидно. Так, Лакан, со всей его эксцентричной отвагой, ищет эту озабоченность реальным – и тем самым происхождение фрейдовского принципа реальности – в этическом измерении человека.
X
Между тем, как Лакан вводит Вещь, das Ding, и тем, как он артикулирует СП, виден явный изоморфизм, изоморфизм желания. Даже этот Субъект одновременно пребывает внутри и вне своего собственного дискурса: он – не просто метафизическое предположение, но – артикулированный объект дискурса. Этот изоморфизм распространяется также и на центральный пункт лакановской теории: примат языка. Здесь мы сталкиваемся с еще одним парадоксом лакановского подхода: с одной стороны, он многозначительно подчеркивает функцию языка, а, с другой – со временем все больше и больше – нечто такое, что находится на краю классического психоаналитического подхода: реальное. В известном смысле, его теория может быть описана как изоморфная его модели субъективности: невероятно барочным образом теория эта вращается вокруг некоей вещи, которая ей эксцентрична, вокруг чего-то такого, чего самой этой теории не хватает (в каком-то смысле Лакан прибегает к самоограничению лакановской теории).
Положение «бессознательное это дискурс Другого» можно воспринимать как своего рода миф о рождении. Ребенок кричит, и ни он сам, ни взрослые не понимают, почему. Ребенок еще не овладел языком, и он не может знать, почему он кричит. И все же мать может «проинтерпретировать» его вопль не только, заткнув ему рот соском, но и словами: «ты хочешь грудь». Благодаря этим словам, младенец навсегда оказывается захваченным языком: он будет интерпретировать свое собственное желание в соответствии с материнскими словами, однажды он скажет себе: «Хочу грудь!» Мать (Другая) наделяет субъект правилом интерпретации желания (и в этом смысле она его первый психоаналитик!). Однако, чего же на самом деле хочет еще на знающий себя младенец, когда кричит. Язык Другого позволит малышу распознать свое собственное желание, но в то же время – и это принципиальнейший момент – он будет его отчуждать. Лакан чурается говорить, что язык или означающие целиком и полностью представляют желание. Как раз таки наоборот, субъект навсегда утратит истину о своем собственном желании, которое, начиная со слов матери, будет лишь интерпретироваться, о нем можно будет лишь гадать. Так что изначальное желание, хотя и невыразимо, будет артикулироваться, но никогда целиком. В этой артикуляции всегда будут «пробелы». Таков (порочный?) круг желания: если, с одной стороны, язык оказывается у самих истоков желания, поскольку именно в языке его можно распознать, то, с другой стороны, язык же делает желание нераспознаваемым, попросту говоря, язык навсегда предает желание. Язык отчуждает желание, а, значит, и субъекта, когда представляет его.
Вот концептуальная симметрия: с одной стороны, всегда имеется пробел, или несоизмеримость между искомым объектом субъекта и Вещью; с другой стороны, артикулированное желание символически указывает на изначальное наслаждение, которое никогда не будет непосредственно вербализовано.
В средневековой теологии Бог был первопричиной всех мировых процессов, причиной, остающейся вне причинного мира.
