На свежем холодном воздухе мы успели проголодаться, и жрать хотелось просто невыносимо, вот за кусок свиного литовского сала меня тут же и «предали»:
– А он вообще у нас шизанутый, – показал в мою сторону пальцем Али-Баба и вежливо переспросил литовца: – Так сколько ведер, ты говоришь, надо собрать?
Работа по уборке народного, тогда еще социалистического картофеля закипела. Минута делов – и очередное ведро общественного добра, собранного с грязного поля, бегом несут голодные курсантики в частный амбар хуторянина. Не по пять, по десять ведер крупной, отборной картошки ловко и умело собрали курсанты первого взвода первой образцово-показательной роты.
Пока мы батрачили, хозяйка собрала на стол. Шматы крупно порезанного и просоленного свиного сала на одних тарелках, квашеная капуста на других, здоровенные, в полбуханки, куски черного хлеба аккуратно разложены на дощатом столе, фаянсовое блюдо с горячим картофелем дымится, жирное свежее молоко в стеклянной банке плещется. И апофеоз застолья – трехлитровая бутыль мутного самогона, как стратегическая ракета, стоит в центре стола.
Руки перед едой мы, конечно, помыли. Кушать старались прилично и аккуратно, не очень-то выходило, но старались. Короче, чавкая, жрали так, что за ушами трещало, на самогон глядели с вожделением и с легкой опаской: пить на службе еще не приходилось. Но сало без самогона шло туговато. Хотите – бросайте в меня камень, хотите – нет, но я первым выпил полстакана мутноватой самогонки, предварив воинское преступление небрежным тостом: «Ну, будем!» Самогон был свекольный, на вкус отвратный, но крепкий. Вкус напитка поспешно постарался заглушить, закусив бутербродом со свиным шпиком.
И тут, братцы, вживую из плоти и крови появилась литовская богиня, это из дома вышла хозяйская дочка. Рослая светловолосая девушка, вот все при ней и даже больше. Алкоголь уже всосался в младую кровь, та бурно закипела, и так отчаянно захотелось «всосаться» в спелую девицу, что я громко без обиняков заявил хозяину, что не прочь и дезертировать, если он меня в зятья возьмет. Юная белокурая богиня лесов и болот оценивающе глянула в мою сторону и кокетливо хихикнула, хозяин нахмурился, о таком зяте он и не мечтал.
На девицу рявкнула на родном языке ее мамаша, и девушка, улыбнувшись мне на прощанье, не мешкая ушла в дом, а мне хмурый хозяин еще подлил самогона. Еще через пару ударных доз алкоголя мне уже не до девиц стало, я стал путано и многословно извиняться перед хуторянином за причиненный его мужскому достоинству вред, а его хозяйку горько и пьяно стал попрекать отсутствием советского интернационализма. Ребята за столом угорали от пьяного хохота. Хозяева хмурились все сильнее и сильнее. Что они думали, я не знаю, а вот я думаю: «А хорошо, что я не дезертировал, а то с могучей литовской женой, с такими тещей и тестем, скорее всего, меня и на свете-то уже давным-давно не было». Уж больно девица была дебелой, хозяин – хмурым, а хозяйка – здоровой и тяжелой на руку.
Вот так нагло, цинично и грубо нарушал я воинский устав. Так мне, сильно подвыпившему, зато твердо стоящему на ногах объяснил пришедший за нами пьяный в дымину сержант. Попало мне за это, конечно, наряды вне очереди сыпались и сыпались, военных п…дюлей я тоже огребал хороших. Но, во-первых, я уже привык, а во-вторых… ну согласитесь, ребята, дело того стоило.
В работе на благо родины и литовских колхозов незаметно прошел октябрь. Вот и закончилась наша учеба, прощай, Гайджунай, век бы тебя не видеть.
– Добровольцы! Два шага вперед! – скомандовал загорелый, рослый, одетый в непривычную для нас тропическую полевую форму лейтенант.
Он приехал за пополнением для славной 103-й Витебской дивизии ВДВ, что первой вошла в Афган, и обводил требовательным взглядом нашу застывшую в строю роту. Даже если бы я не давал слово своей маме не ходить добровольно в Афганистан, то я бы все равно из строя не вышел. Мне «романтики» за глаза и в учебке хватило. Еще искать ее, тем более за тридевять земель я не собирался. Мечтал я о службе тихой и мирной, желательно в каптерке.
Но среди наших курсантов все же добровольцы нашлись, двадцать новоиспеченных сержантов вышли из строя роты. Отобрали лучших. «Вот и славненько, вот и пронесло, – с циничным непатриотизмом подумал я, – вот и хорошо, что я не из лучших. Без меня Афган обойдется». Всем моим сокурсникам после выпуска повесили по две сопли на погоны. Здравия желаю, товарищи младшие сержанты! Мне единственному в роте присвоили звание ефрейтора. И на этом спасибо, товарищи офицеры! Родные вы мои! По-хорошему в дисбат меня надо было отправить!
Из всех рот 301-го ПДП формировали сводную команду в количестве ста человек, пока я чего-нибудь опять не учудил, меня побыстрее запихнули в эту группу, которая первой покидала наш славный учебный полк. Я умудрился за шесть месяцев пребывания в его рядах не бросить пятна на его знамя. Впереди ждал Ташкент, где, как нам объяснили, формировалась новая часть. На самом деле нас без всяких там: «Добровольцы и комсомольцы! Шаг вперед!» – отправляли в Афган пополнять сильно поредевший личный состав 56-го ОДШБ.
Вперед, ребята, труба зовет…
Вот какую песенку мы горланили, покидая военную часть:
Вспомни, десантник, дома, вдалеке,Гайджунай е…учий, толстый хрен в руке,Как там было тяжко, только, зубы сжав,Находил ты силы на последний взмах.
Это переделанное четверостишие из приведенной выше романтической песенки про десантников. Да уж, мелодия та же, ритм и рифма сохранились, а вот слова уже другие. Нет уже романтизма, больше разудалого похабного цинизма. Вот такими мы стали после учебки. Так нас воспитали назначенные родиной-матерью отцы-командиры. Солдатский фольклор точно, пусть и ненормативной лексикой, отражает мироощущение отведавших службы солдат. Что до романтизма, то романтикам нет места в нашей армии, а если такой и попадется, то его быстро перевоспитают или сломают.
Прощай, Литовская Советская Социалистическая Республика в составе СССР, прощай, Гайджунай, прощай, триста первый учебный парашютно-десантный полк, я уезжаю и уже никогда не вернусь.
Афганистан. Провинция Кундуз
1980 Год от Рождества Христова
1401 год по хиджре – мусульманскому летоисчислению
* * *Дорогая мамочка!
Я жив и здоров. После учебки меня направили служить в Афганистан. Мамочка, не бойся и не плачь. Ничего страшного тут нет. За пределы части мы не выходим. А наша служба состоит только в том, что мы занимаемся строительством. Мамочка, если кто-то будет тебе говорить, что тут идет война, не верь, это слухи. Никакой войны тут нет. Афганцы к нам относятся очень хорошо. Климат здесь сухой и жаркий, почти как у нас дома. Снабжение тут просто прекрасное, нормы пищевого довольствия увеличены, а нам еще выдают и дополнительный паек. В роте, куда я попал служить, у меня есть двое земляков, которые мне здорово помогают, так что все нормально. Посылок мне не готовь и денег не присылай. Полевая почта посылки в Афганистан не принимает, а наши деньги тут просто не нужны, так как денежное довольствие нам выплачивают в чеках Внешторга[16]. Спешу тебя обрадовать, меня назначили редактором ротной стенгазеты, так что от большинства работ я освобожден. Еще раз прошу тебя, не бойся, все будет хорошо, писать тебе буду часто, как минимум один раз в неделю. Береги свое здоровье и напрасно не волнуйся.
Целую, твой сын
Наглый, циничный, «борзый», готовый в любой удобный момент грубо нарушить воинский устав – вот таким я стал. Мечтал не об орденах и медалях, а уж тем более не об оказании интернациональной помощи, нет, мечты у меня были более возвышенные и конкретные: сачкануть, пожрать и поспать. В учебке меня грубо лишили романтической невинности, зато научили стрелять, собирать и разбирать стрелковое оружие, действовать в составе роты, взвода, отделения, малой боевой группы, преодолевать полосу препятствий, ходить строевым шагом, десантироваться с воздушной и наземной техники. Таким вот «соколом» я прибыл в славную 56-ю Отдельную десантно-штурмовую бригаду. И сразу пришелся там ко двору, вот такие-то интернационалисты здесь и требовались.
Выписка из боевого формуляра в/ч 44585
Бригада наша в 1980 году дислоцировалась по правую сторону аэродрома города Кундуз, слева стояла 201-я мотострелковая дивизия, в центре располагался аэродром. Аэродром выполнял и военные, и гражданские функции. Использовала его военная авиация, эскадрилья истребителей-бомбардировщиков – так называемая фронтовая авиация – и 181-й отдельный вертолетный полк, ранее дислоцированный в Одессе.
– Молодых пригнали! – Услышали мы разноголосый свирепо-радостный вопль. Это было первое приветствие от наших новых сослуживцев.
