class="empty-line"/>
– Давай, неродной. Давай! – с натужной гримасой, так, что даже шрам над бровью налился кровью, Кирилл упрашивал чужую, не объезженную им машину подняться над противником.
Согласно «Наставлению о тактике воздушного боя».
Стрельнув бензином – запасы бывшего владельца, – так, что лоскут пламени вылетел в раструб выхлопной трубы, графский аэроплан возвысился-таки над баронским.
С мстительным выражением лица лейтенант Иванов (второй) повёл штурвалом вправо.
– А-а, тля… – «британские» усики его зло встопорщились.
Корпус зашедшего под днище врага исчез из его поля зрения, – только подобия птичьих рулевых перьев выглядывали с одной стороны.
Теперь, пока немец не опомнился…
В прямом цитировании этот параграф «Наставления по тактике воздушного боя» звучал довольно витиевато: «Искусным маневром, заняв преимущественную позицию…»
В устном же изложении капитана Маркова из Петербургской Воздухоплавательной школы – куда доступнее, проще: «Долби его сверху колесами, пока басурман не затрещит, и отскакивай!»
Лейтенант двинул штурвал от себя, тут же обратно – к себе, ещё раз, – пока машину наконец не встряхнуло, как лодчонку, наскочившую на отмель.
Кирилл тотчас потянул штурвал на себя.
Треска лонжеронов на перепонках вражеских крыльях, – как говаривал капитан Марков – он конечно же услышать не мог. Куда там, – не в шлеме, а в одной суконной пилотке, он, кроме шума ветра в ушах, только что и мог расслышать, так квохтанье мотора перед кабиной. Тем не менее лицо его под красным кантом чёрной пилотки приняло самое озабоченное выражение, – его «Таубе», казалось, потяжелел в два раза.
Кирилл потянул штурвал на себя снова, потянул так, что жилы вздулись на шее. Но графский «Голубь» и не подумал взмывать, будто приколоченный к собрату-врагу гвоздями.
Одновременно баронский «Таубе» пришибленно просел, клюнув уродливым носом и задрав хвостовую лопасть. К счастью, чуть в сторону, чтобы она не ударила в точно такую же хвостовую лопасть насевшего сверху противника.
Сам же барон Шварцадлер безжизненно упёрся лбом в панель приборов…
Не то чтобы разница между русским «Наставлением по тактике воздушного боя» и аналогичной немецкой «Инструкцией» была такая уж существенная, чтобы эдакий манёвр нежданного противника показался обер-лейтнанту барону Фридриху Шварцадлеру также неожиданным. Но как-то быстро и нелепо всё получилось. Неизвестный собрат его аэроплана как-то сразу же пропал из виду, едва он обнаружил его позади себя, – должно быть, отстал, сообразив, кто перед ним. И пока Фридрих до хруста в шейных позвонках выворачивал голову в попытке рассмотреть внезапного попутчика: «Бог весть, чья бы ни была это машина, но, уж, наверное, не русских. Сколько ни летал тут в окрестностях, а и намёка не было не то, что на аэродром противника – разведчик с трёхцветными кругами на крыльях ни разу не залетал…»
Тем не менее, ломал себе голову Фридрих, одновременно до вывиха в плече, выкручивая назад руку с пистолетом, как говорит старая прусская пословица: «Ну, его в репу с вашими сюрпризами…»
Тень, мелькнувшую в углу зрения светлым призраком, заметил он слишком поздно. И хоть успел дважды дёрнуть спусковой крючок парабеллума, не столько поняв, сколько почувствовав, что всё это значит, – было поздно. Пули зряшно оставили двоеточие дыр в нечистой ткани крыла вдруг налетевшего стервятника.
Стервятника! – какой уж тут «голубь».
В виде со стороны – фанерное днище чужого аэроплана грянуло барону по затылку, даром, что толстокожему за счёт шлема. И хоть между чужим днищем и кабиной барона остался предостаточный зазор даже, чтобы постучаться к этакому насильнику с треклятым вопросом снизу-вверх: «Да кто ты есть, черти б тебя?!» – барон Шварцадлер будто спрятался в ячейке кабины, согнувшись в три погибели, а его парабеллум, сверкнув на солнце холёным металлом, канул за бортом.
И, вцепившись лапами шасси в стойки расчалок, точно бесстрашный стервятник в равноценную добычу, один аэроплан нёс другого.
Хоть, впрочем, нёс к земле.
И вообще неизвестно, кто кого нёс, поскольку оба синхронно тарахтели моторами, сверкали дисками пропеллеров. И крылья у обоих были свободны, образуя этакую этажерку эпохи братьев Райт.
Конструкция в те же времена проверенная и признанная нерабочей. Но чего не случается на войне, тем более, на первой «войне моторов»?
К счастью, лес, рыжими островами – остатками вырубки, подступавший к городку, – минул, уйдя под крылья. Уже можно было разглядеть не только тёсаные и черепичные крыши предместья, мастерских, мельниц, но и цехов средневековой гидромеханики на тихой излучине речки-окраины. Всё – мельком, всё – набирая гиревую тяжесть падения.
Пошли поля. Земля, по-осеннему бурая от сухостоя, приближалась неумолимо…
Продолжая то вытягивать на себя, то отпускать рычаг штурвала, лейтенант Иванов (второй) уже и не пытался сообразить, как ему отделаться от немца: понял уже – судьба; и тащит его теперь покойник за собой в пекло, точно в страшной гофмановской сказке.
По-хорошему, о душе подумать самое время, но что-то не думается, нет никакой возможности сосредоточиться на благодати.
Лезет в голову всякое:
«Вот бы в стог сигануть, если близко будет. Да хоть бы вон, в ту крышу встрять, с виду ветхая, – глядишь, на землю выкатишься раньше, чем полыхнёт. А что, если на реку завернуть? Ага, завернуть… Хлопают элероны без толку, что подкрылки таракана опосля купоросу. Чёрта лысого куда завернешь. Не слушается этакая конфигурация руля. И не этажерка уже, а целый комод летающий!»
Кривая ухмылка дёрнула угол рта лётчика.
– Кабы «летающий». Падающий!
Будто грузчики тот комод в окно мансарды поднимали на блоке, да верёвка вдруг лопнула, – картинка, как с воплями разбегаются грузчики и со свистом летит в колодец двора пузатый комод, привиделась с яркостью лихорадочного бреда.
Кирилл тряхнул головой, так что слетела куда-то за спину пилотка, даром, что отвороты её были опущены по-зимнему. Холодный поток взъерошил русые волосы, отрезвил: «Хватит о ерунде мечтать. Не будет никакого спасения. Жить осталось секунды. Не тяни два мотора-пропеллера, точно в агонии – и тех бы уже не было. Так что нечего. Нечего думать о спасении. Надо думать о том, как её, подлую, жизнь, продолжить. Только бы не калекой, лучше уж…»
Пока лейтенант Императорского военно-воздушного флота выбирался из кабины пилота на крыло, мысли в голову лезли бессвязные, глупые, лезли хаотически…
Вольдемар, помощник казённого мельника, вынул кудлатую голову из бочки с дождевой водой и, утерев мозолистой ладонью багровую, точно печёная луковица, физиономию, понял, – не помогает. Ни огуречный рассол, ни настойка городской ведьмы Эльзы, ни облатка падре Андреаса.
Вольдемар сунул спитую личину обратно…
Конечно, он видел в своей жизни, хоть и не слишком насыщенной событиями, эти, как их к дьяволу, – ерапланы. Один такой был в частной собственности графа Гаузена, на той окраине городка,
