Также эта стремительная гонка по водопадам времени подарила им еще одно четкое ощущение.
Если последовательность размеренных щелчков, записанную на пленку, прокручивать с ускорением, одиночные щелчки постепенно сольются в постоянный, повышающийся тон. Аналогично последовательность отдельных впечатлений сливалась тут в единое чувство – хотя на чувство оно как-то не походило. Если это и было чувство, то абсолютно бесчувственное. То была ненависть, слепая ненависть. Она была холодна – и то был не ледяной хлад льда, но холод стены. Она была безлична – не как неизвестно чей злобный вопль в толпе, но как отпечатанный на принтере квиток за неправильную парковку. И она была смертельно опасна – и вновь не на манер ножа или пули, но наподобие кирпичной стены поперек шоссе.
И аналогично повышающемуся тону, который, забираясь все выше и выше, будет по дороге менять характер и обретать мелодичность, так и это бесчувственное чувство возвысилось до невыносимого, если и немого, вопля. Внезапно почудилось, что это вопль вины и отчаяния.
И так же внезапно оно стихло.
В вечерней тиши они стояли на вершине холма.
Солнце клонилось к закату.
Вокруг них расстилались нежно-зеленые поля и луга. Птицы выражали в песнях свое мнение обо всем этом – по-видимому, благоприятное. Невдалеке слышались голоса играющих детей, а чуть подальше в раннем сумраке виднелся небольшой городок.
Похоже, в основном он состоял из низеньких зданий, построенных из белого камня. На горизонте маячили симпатичные круглые холмы.
Солнце почти закатилось.
Словно ниоткуда, зазвучала музыка. Слартибартфаст дернул за ручку, и она умолкла.
Какой-то голос произнес: «Это…» Слартибартфаст дернул за ручку, и он умолк.
– Я сам вам поясню, – прошептал старец.
То был мирный край. Артур пришел в безмятежное настроение. Даже Форд, похоже, повеселел. Они немного прошли в сторону города, и инфоиллюзия травы приятно пружинила под ногами, а инфоиллюзии цветов безупречно благоухали. И только Слартибартфаст ежился, точно ему было не по себе.
Старец остановился и поднял глаза к небу.
Артуру пришло в голову, что раз они добрались до конца, точнее, до начала всех ужасов, которые смутно пережили, сейчас должна стрястись беда. Ему не хотелось думать, что эту идиллическую страну постигнет несчастье. Он тоже задрал голову. В небе ничего не было.
– Что, неужели сейчас на это место нападут? – спросил он. Он сознавал, что находится внутри фильма, но все равно нервничал.
– Никто на это место не нападет, – сказал Слартибартфаст с неожиданным волнением в голосе. – Это исток всему. Это та самая планета и есть. Криккит.
Он уставился вверх.
Небосвод – от горизонта до горизонта, с востока до запада, с севера до юга – был абсолютно черен.
Глава 11
Топ-топ.
Шшшшрр.
– Рада быть полезной.
– Затвори пасть.
– Спасибо.
Топ-топ-топ-топ-топ.
Шшшшрр.
– Спасибо, что осчастливили простую скромную дверцу.
– Чтоб твои диоды сгнили и выпали.
– Спасибо. Вам того же.
Топ-топ-топ-топ.
Шшшшрр.
– Польщена честью раскрыться перед вами…
– Сгинь.
– … и премного довольна вновь затвориться с сознанием выполненного долга.
– Сгинь, тебе говорят, дурилка пластиковая.
– Спасибо за внимание.
Топ-топ-топ-топ.
– Уф!
Зафод остановился. Он уже много дней шлялся, не зная покоя, по «Золотому сердцу», но еще не было случая, чтобы какая-нибудь дверь сказала: «Уф!» Да и сейчас он был почти уверен, что «Уф!» исходило не от двери. Не характерное для дверной речи выражение. Чересчур осмысленное и лаконичное. Кроме того, в звездолете просто не нашлось бы столько дверей – пресловутое «уф» прозвучало так, будто его произнесли сто тысяч человек разом. А ведь Зафод был на борту один.
Было темно. Зафод отключил большинство второстепенных систем и механизмов. Корабль лениво дрейфовал где-то в галактической глуши, окруженный чернильно-черной пучиной космоса. Откуда здесь взяться сотне тысяч людей и что они хотели сказать этим своим «Уф!»?
Зафод огляделся по сторонам – то есть взглянул в оба конца коридора. И там и сям царил глухой мрак. Только тускло-розовые каемки вокруг дверей, мерцавшие в такт их речам, – Зафоду так и не удалось придумать, как заткнуть им глотки.
Свет он выключил, чтобы его головы не видели друг дружку, поскольку обе выглядели довольно погано – с самого того момента, когда Зафод сдуру заглянул к себе в душу.
Идиот, идиот и еще раз кретин.
Дело было поздно ночью – что правда, то правда.
Денек выдался тяжелый – тоже правда.
Музыка, доносившаяся из бортовых динамиков, рвала душу – ничего тут не поделаешь.
И само собой разумеется, он был слегка пьян.
Другими словами, имелись в наличии все предпосылки для приступа самокопания, но, как показала жизнь, поддаваться ему никак не следовало.
И теперь, стоя в молчании и одиночестве посреди темного коридора, он содрогнулся при воспоминании о содеянном. Левая голова посмотрела влево, а правая – вправо, и обе решили, что следует отправиться куда глаза глядят.
Он напряг слух, но больше ничего не слышалось.
Одно-единственное «Уф!», и все тут.
Зачем это понадобилось притаскивать сюда сто тысяч человек ради такой ерунды?
Он нервно двинулся в сторону рубки. По крайней мере там он будет чувствовать себя во всеоружии. И тут же остановился. В таком настроении к оружию лучше не прикасаться.
Он вновь задумался о происшедшем. Первым потрясением для него было открытие, что у него имеется душа как таковая.
Правда, он всегда подозревал о ее существовании, поскольку обладал полным комплектом стандартных органов (и даже двойным – кое-каких), но, внезапно обнаружив в глубине своего существа эту затаившуюся зверюшку, был крайне шокирован.
А потом был еще более крайне шокирован тем, что она оказалась, мягко говоря, не столь мила и очаровательна, сколь полагалось бы такому человеку, как он. Он почувствовал себя ограбленным.
После чего задумался, а настолько ли хорош, как ему кажется, – и, испытав новое потрясение, едва не уронил стакан (полный). И поторопился опустошить его, пока не случилось чего похуже. Затем поспешил влить в себя еще один – пусть догонит первый и составит ему компанию.
– Свобода, – произнес он вслух.
Тут в рубку вошла Триллиан и произнесла несколько комплиментов свободе.
– Не могу я с ней сжиться, – мрачно вымолвил он и выслал в свой желудок третий стакан: пусть найдет второй и выяснит, почему тот еще не доложил о здоровье первого. После чего подозрительно обозрел двух Триллиан и пришел к выводу, что та, что справа, ему больше по вкусу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
