Он вновь открыл мне сам. Поздоровался как хороший знакомый. Все-таки эти опытные соблазнители умеют обращаться с женщинами. По выражению его глаз я увидела, что он отметил каждую деталь моего туалета и что все ему понравилось. Я сразу почувствовала себя увереннее. В комнате, где я тогда была, на этот раз царил беспорядок. На диване, на столике, на креслах лежало множество граммофонных пластинок.
— Извините за беспорядок. Час назад получил новые пластинки из Лондона. Вот и начал прослушивать. Сейчас я уберу. Некоторые просто замечательные. А вы любите музыку?
У меня не было повода отрицать.
— Хорошо, что у нас одинаковые вкусы. Вот послушайте это.
Он поставил действительно красивую вещь, которой я еще не знала.
— Это все последние новинки, — пояснил он, собирая остальные пластинки и составляя их на полочку возле патефона. — Есть люди, которые считают, будто петь лучше на итальянском языке. Что касается меня, то я не разделяю этого мнения. Каждая мелодия, каждый вид музыкальной фактуры требует своего языка. Вот представьте себе, например, куявяк, который поют по-немецки, или испанское болеро по-английски. Не правда ли?.. А тот красивый «мерседес», в котором я видел вас сегодня утром на Модлинском шоссе, ваш собственный?
— Вы меня видели?
— Мельком. Рядом с вами сидел какой-то пан, но я не успел его разглядеть. Очень сожалею. Узнал бы, какой у вас вкус. Но, к сожалению, вы ехали очень быстро. И так из-за вас чуть на фуру не налетел.
Я сделала равнодушную мину.
— Если вы засматриваетесь на всех женщин во встречных машинах, то когда-нибудь наверное так и будет.
— Я вижу, вы считаете меня донжуаном.
— Донжуаном?.. Нет, извините. Это было бы слишком высоким званием… Скажем, обычным соблазнителем.
— Вы ошибаетесь. За всю свою не очень короткую жизнь я знал многих мужчин. Однако не видел еще ни одного соблазнителя. Я бы гордился, если бы мог считать себя исключением. Так научите же меня по крайней мере, как заслужить хотя бы это самое низкое звание.
Он слегка наклонился ко мне и с улыбкой в глазах как-то странно разглядывал меня. Я взяла себя в руки и перевела разговор в более безопасное русло.
— У меня нет педагогических способностей. И уверяю вас, что не для того отнимаю ваше время. Я пришла сюда, чтобы забрать письма своей приятельницы.
— Ах, да! Письма…
Он неторопливо поднялся и вышел в соседнюю комнату. Но вернулся не с письмами, а с бутылкой и двумя довольно большими бокалами.
— Что касается писем, — начал он, — то дело несколько осложнилась. Не выпьете ли чашечку кофе?..
Не дожидаясь моего ответа, он нажал кнопку звонка.
— Благодарю вас, но я спешу.
— Я учел это, потому кофе уже готов. Вы понимаете, я действительно хотел отдать вам эти письма, но, к сожалению, возникло обстоятельство, поломавшее мои планы. Вы говорите по-французски?
Я сразу поняла, почему он об этом спросил. Где-то в глубине квартиры открылась дверь, и через минуту в комнату вошла горничная с подносом. Ее вид поразил меня. Просто неприлично, чтобы молодой мужчина держал у себя такую горничную. Она, конечно, не была классической красавицей (у девушек такого типа рано портится лицо), но пока была довольно хорошенькой. Хрупкая брюнетка с вздернутым носиком и свеженьким личиком. Вела себя она как врожденная и опытная кокетка, хотя ей вряд ли было двадцать лет. А хуже всего то, что каждое ее движение производило впечатление вполне естественного. Следовало бы издать постановление, которое запрещало бы молодым мужчинам пользоваться услугами женщин, особенно моложе сорока лет или еще лучше пятидесяти. Надо поговорить об этом с отцом и с сенатором Дарновским. Лучше всего мог бы это сделать Станислав, но он такой идеалист, что не усмотрел бы в этом факте ничего аморального.
Эта маленькая обезьянка была так уверена в себе, что улыбалась даже мне, видимо, считая меня безопасной. Пан Тоннор, казалось, не обращал на нее никакого внимания и продолжал уже по-французски:
— Очень рекомендую вам этот напиток. Это настоящий старый коньяк, который трудно теперь найти не только в Варшаве, но и в самом Париже. Он достался мне случайно от одного из моих друзей… Но вернемся к письмам вашей приятельницы. Здесь произошла непредвиденная вещь. Дело в том, что она сама сегодня утром соизволила меня навестить и потребовала, чтобы я отдал ей эти письма. Вы не можете себе представить, с каким огорчением я исполнил ее волю. Конечно, не из-за писем, — многозначительно добавил он.
То, что он сказал, так смутило меня, что я даже не заметила, когда вышла та развязная горничная. Я не сомневалась, что он говорит правду. От Гальшки всего можно ожидать. Почему же она не предупредила меня? Ведь из-за нее я оказалась в ужасно фальшивом и досадном положении. Этот пан может подумать, будто я знала, что письма забрали, и все-таки пришла. Нужно было непременно это выяснить. С трудом овладев собой, я сказала:
— Ах, вот как! Прошу прощения. Я ничего об этом не знала. В конце концов, Гальшке некогда было меня предупредить, я сегодня совсем не была дома. Обедала в «Бристоле», а перед тем, как вы знаете, ездила на дальнюю прогулку. Так что я и в самом деле ничего об этом не знала и еще раз прошу прощения.
Я протянула руку к перчаткам и сумочке, но он решительно задержал меня.
— Нет, нет, подождите. Я знаю, что это произошло без вашего ведома. Даже имею довольно забавное доказательство.
— Имеете доказательство? — обрадовано спросила я.
— Ну да. Гальшка устроила мне ужасную сцену. Поскольку у меня мягкий характер и я боюсь сцен, то от страха чуть не выскочил из окна. И представьте себе, эта сцена была из-за вас.
— Как это из-за меня?!
— Вот так. Пришлось мне выслушать немало горьких упреков по поводу моей неделикатности. Потому что именно так определила Гальшка мою готовность отдать ее письма в чужие руки.
Я невольно покраснела.
— Ничего не понимаю. Я готова вам поклясться, что Гальшка сама меня просила, чтобы я взяла у вас эти письма. Она уверяла меня, что нет другого способа забрать их у вас. Можете ли вы мне поверить?
Он непринужденно рассмеялся.
— Да, я верю вам, очаровательная пани Ганка.
Он знает мое имя! А может, и фамилию. Наверное, та идиотка все выболтала! Вот попала я в историю! Я так разозлилась на нее, что готова была в свою очередь выложить о ней все. Пусть пан Тоннор знает, что она считала его шантажистом, что рассказывала о нем как о темной личности. Только благодаря своему сдержанному характеру я в последний момент прикусила язык.
— Откуда вы знаете мое имя? — спросила я.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
