материал для следующего сценария. Тема была «Ядерная физика».
Подошел сентябрь. Симановский был в Ашхабаде. Шеф был в отпуске. Я был в тоске. Никак не мог подобрать кандидатуру на роль Прометея по ядерной физике.
Вдруг мне позвонила Морошкина.
— Срочно на студию,— замогильным голосом сказала она.— Приготовьтесь к неприятностям.
Я к неприятностям всегда готов. Неприятностями меня трудно удивить. Поэтому я, не моргнув глазом, отправился на студию. Морошкина встретила меня и молча повела к главному. На этот раз он решил со мной познакомиться. Он назвал свое имя, а я свое.
— Меня интересуют два вопроса,— начал Севро.— Где ваш соавтор? Есть ли у вас ученая степень?
— Можно ли мне отвечать в обратном порядке? — вежливо осведомился я.
— Пожалуйста,— сказал главный.
— Нет,— сказал я.— В Ашхабаде.
Севро почему-то ничего не понял. Я ему растолковал, что у меня нет ученой степени, а соавтор в Ашхабаде. Тогда он спросил, как дела со вторым сценарием, и я показал ему тезисы. Ничему из сказанного мною главный редактор не обрадовался. Он прочитал тезисы, откинулся на спинку стула и принялся размышлять, постукивая авторучкой по тезисам.
— Положение катастрофично,— сказал он.
Морошкина достала таблетки.
— Почему? — спросил я.
— Вы не журналист и не кандидат. Это раз. Передача должна отражать не только физику. Это два.
— Как? — удивился я. — Договаривались о физике.
— Мы с вами не на базаре,— внушительно сказал главный.— Никому не нужно каждый месяц смотреть на физиков. У нас есть и другие ученые. Передачу нужно делать на материале разных наук. Она станет объемнее. Надеюсь, вам ясно, что с такой передачей вы не справитесь?
— Нет,— сказал я.— Не ясно.
— Какая у вас специальность? — задал риторический вопрос Валентин Эдуардович.
— А у вас? — дерзко спросил я.
Морошкину чуть удар не хватил. Она вскочила со стула и замахала на меня руками, как на муху. Севро закурил сигарету и посмотрел на меня сощурившись.
— Я историк,— сказал он.
— А я физик.
— Какое вы имеете отношение к журналистике?
— Такое же, как и вы,— сказал я.
Морошкина бессильно опустилась на стул.
— Хорошо,— сказал главный.— Сделайте нам сценарий на материале другой науки. А мы посмотрим.
— Пока со мной не заключат договор, я ничего делать не буду,— сказал я, очаровательно улыбаясь.
Не знаю, откуда у меня бралась наглость. Я каким-то шестым чувством почуял, что здесь нужно вести себя именно так.
Валентин Эдуардович на мгновенье потерялся. Оп сделал несколько бессмысленных движений: перевернул листок календаря, стряхнул пепел в чернильницу и снял очки. Про Морошкину не говорю. Она вообще потеряла дар речи.
— Людмила Сергеевна, заготовьте договор с Петром Николаевичем,— сказал главный.— Ждем ваш сценарий,— добавил он зловеще.
Мы с Морошкиной вышли. Она смотрела на меня со смешанным чувством ужаса и уважения. Потом она достала бланк договора, я его заполнил и расписался.
— Петр Николаевич, принесите текст выступления Прометея для первой передачи,— сказала Морошкина.— Кстати, Даров предложил нам с вами быть ведущими...
— Это можно,— кивнул я, пропуская ее слова мимо ушей. Я размышлял, откуда взять текст выступления шефа. Придется ехать к нему на дачу, как это ни печально.
В воскресенье я поехал к шефу. Шефа на даче не оказалось. Он загорал на пляже. Я пошел на пляж, разделся и положил одежду в портфель. После этого я пошел гулять в плавках, переступая через загорающих. Я боялся не узнать шефа, я его редко видел обнаженным.
Наконец я его увидел. Шеф лежал на спине, блаженно посыпая себя горячим песком. Рядом копошился его маленький внук. Ужасно мне не хотелось портить шефу настроение. Но дело есть дело.
Я лег рядышком и поздоровался.
— А, Петя! — воскликнул шеф.— Какими судьбами? Что-нибудь стряслось на работе?
— Стряслось,— сказал я.
Шеф сел и смахнул с живота песок.
— Вас приглашают выступить по телевидению,— сказал я.— Нужно рассказать школьникам, чем вы занимаетесь.
— Ага! — сказал шеф.— Начинается! Это абсолютно исключено.
— Виктор Игна-атьевич,— заныл я.— Что вам стоит?
— Нет-нет, не уговаривайте. Это профанация науки.
— Что такое профанация? — спросил я.
— Профанация — это когда крупный профан объясняет мелким профанам посредством телевидения, чем он занимается... Петя, вы же физик!
— У меня двое детей, Виктор Игнатьевич,— промолвил я. — Я отец, а потом уже физик.
— Простите, я не подумал, что это так серьезно,— сказал шеф.
— Детям нужно рассказать о нашей науке,— продолжал канючить я. Я почувствовал, что нужно напирать на детей. И на своих, и на чужих. Шеф был неравнодушен к детям.
— Ладно,— сказал шеф.— Я выступлю.
Он снова лег и отвернулся от меня. По-видимому, он мучился тем, что пошел против своих принципов. Никогда не нужно иметь слишком много принципов. Совести будет спокойнее.
Я немного подождал, чтобы шеф остыл, а потом осторожно намекнул ему про текст. Шеф взорвался. Он вскочил и побежал купаться. Через некоторое время он вернулся весь в капельках моря, которые быстро испарялись с поверхности тела.
— Ну, Петя, я вам этого никогда не прощу,— сказал он. — Пишите!
Я быстренько достал из портфеля бумагу, и шеф продиктовал мне с ходу свое выступление. По-моему, оно получилось блестящим. Даже мне было интересно узнать в популярной форме, чем мы занимаемся. Я осторожно похвалил шефа. Сказал, что он прирожденный популяризатор.
— Уходите,— сказал шеф.— А то мы поссоримся.
— Ссора между начальником и подчиненным недемократична,— сказал я. — Вы меня можете уволить, а я вас нет.
— Петя, на вас отрицательно действует журналистика,— сказал шеф.— Вы стали излишне остроумны.
5. ПЕРВАЯ ПРОФАНАЦИЯ
На следующий день я отнес Морошкиной текст выступления шефа. Людмила Сергеевна схватила текст и убежала с ним по инстанциям. А меня поймала миловидная девушка в брюках, оказавшаяся помощником режиссера.
— Вас зовет Даров,— сказала она.
Я нашел Дарова в павильоне студии. Он располагал там разные предметы. Все они имели отношение к физике. Ни один из них не упоминался в моем сценарии.
Здесь была электрическая машина с лейденскими банками, электромагнит, модель атома по Резерфорду и тому подобное. На центральном столике находилась подставка с двумя угольными электродами. Это была электрическая дуга.
По-видимому, Даров опустошил какой-нибудь школьный физический кабинет.
— Ну как, юноша, смотрится? — спросил Даров. Он упорно продолжал называть меня
