Читаем без скачивания Будь моим сыном - Николай Печерский

Мать щелкнула выключателем, пошелестела простынями и затихла. Тикали, считая людские радости и грехи, часы, пробуя голос, чиркнул где-то в углу сверчок.

Ночь пролетела как одна минута. Закрыл глаза Ваня­та — и вот уже оно, утро. Из каждой щелочки струились в избу солнечные лучи. Мать причесывалась возле зеркала.

Волосы ее горели легкой, пышной волной. Казалось, расче­сывала она не волосы, а светлое золотое солнце.

— Жаль тебя было будить, — сказала она. — Вставай, пора уже...

Ванята не стал завтракать. Выпил с ходу кружку чая, схватил ломоть пирога — и на улицу. Там светло и радостно. За плетнями цвели оранжевым цветом тыквы, мерцали меж листьев гроздья черной смородины; возле погреба с продук­тами трое колхозников обжигали паяльной лампой кабана. Синее пламя шипело на всю улицу. В другой бы раз он за­вернул туда, подождал, пока зарумянится кабаний бок и ему дадут на пробу кончик хрустящего уха, а возможно да­же, подарят пузырь. Бросишь в него несколько горошин, надуешь, встряхнешь — на всю улицу гром.

Но сейчас Ваняте было не до этого. Первым делом он забежал к Марфеньке, затем вместе с ней пошел к Пыховым. Пыхов Гриша делал возле крыльца зарядку — поднимал над головой и опускал тяжелый ноздреватый камень. Рядом лежал белый пес с черными ушами. Он тявкнул для прили­чия на гостей и снисходительно продолжал наблюдать за хозяином.

— Пыхов Гриша, здравствуй, — сказала Марфенька. — Собирайся скорей. Ким где?

Пыхов Гриша поднял еще раз камень, опустил на землю и стал избочась. На руках и груди у него, как у заправско­го йога, заиграли мускулы.

— Спит Ким, — сказал Гриша. — Он бастует. Отец взял к себе прицепщиком Ваньку Сотника. Ну, он и бастует. Не встану вообще, говорит.

Вместе с Гришей Ванята и Марфенька пошли к Пыхову Киму. Забастовщик спал лицом вверх. Уголок верхней губы его вздувался быстрым круглым пузырьком и снова падал — пых-пых!

— Ким Пыхов, вставай! — сказала Марфенька. — Ну!

На лице Кима не дрогнула ни одна жилка.

— Не встанет! — сообщил Гриша. — Я его знаю.

Гриша в самом деле знал брата и видел его насквозь.,

Когда Гришу отправили в первый класс, ушел тайком в школу и Пыхов Ким. Учитель с трудом выдворил самозван­ца и сказал, чтобы и духу его в классе не было. Ким оби­делся, но все равно решил не сдаваться и не уступать брату, который почему-то родился на год раньше его.

Когда Гриша садился дома за уроки, Ким устраивался напротив и вместе с ним грыз гранит науки. Так они вместе научились читать. Была между ними только одна неболь­шая разница: Гриша читал книгу как все люди, а Ким — шиворот-навыворот.

Долго потом пришлось маяться учителю. Отвернется на миг, а у Пыхова Кима уже букварь вверх ногами. Хоть убей его!

Не забывал Ким первой науки и сейчас. Он с удоволь­ствием читал на досуге книги запрещенным методом, а в классе без труда списывал из тетрадок ребят, которые сиде­ли сзади него.

Марфенька и Ванята принялись изо всех сил будить Ки­ма. Они толкали Кима под бока, дергали за ногу, подымали на попа. Ким сидел на кровати, не раскрывая глаз, а когда от него на минуту отступали, снова валился на бок.

Но в мире нет ничего невозможного. Пыхов Гриша по­мозговал и нашел все-таки выход. Он подошел к кровати, наклонился к Киму и голосом суровым и решительным про­кричал:

— Пыхов Ким, к доске!

Ким моментально вскочил. Ошалелым взглядом начал искать классную доску и учителя. Но потом Ким все понял. Он не обиделся, а только чуть-чуть поворчал на брата. И во­обще Ким не стал волынить и сразу согласился идти на фер­му. Видимо, понял, что спорить теперь с отцом и Сотником не имело смысла, и добровольно прекращал забастовку.

— Я ему покажу, этому Сотнику! — пообещал для отвода глаз Пыхов Ким. — Он еще узнает!

Ким влез в рубашку, всунул ноги в старые, растоптанные кеды и сказал:

— Я в момент. Только умоюсь.

Ванята, Марфенька и два Пыховых отправились к остальным ребятам. Вскоре вся бригада была в сборе. Сзади всех плелся правнук деда Егора Сашка Трунов.

Они шли на ферму полевой тропкой. Справа и слева ко­лосилась, желтела на глазах пшеница, летели наискосок юркие длиннохвостые касатки. Вдалеке среди хлебного раз­лива маячил высокий серый памятник. Ванята был на фер­ме только ночью и памятника этого не заметил.

— Кому это? — спросил он Марфеньку.

— Саше, — тихо, почти шепотом, сказала Марфенька. — Пять танков он подбил. На этом месте...

Она посмотрела на Ваняту и еще тише, почти одним ды­ханием добавила:

— Пойдем... цветочки ему положим.

Марфенька свернула на узенькую боковую тропку, по­шла по ней, раздвигая колосья руками. Тропка покружила по полю и вскоре привела к памятнику.

Саша стоял на высокой каменной глыбе. Он был похож на мальчишку в своей распахнутой на груди гимнастерке, с короткой челкой волос над крутым упрямым сводом лба.

— Он здешний? — спросил Ванята.

— Нет, никто не знает. Спрашивали, а он уже ничего не мог сказать. Только сказал «Саша», и все... Может, это и не его имя. Может, это его девушка. Но мы все равно Сашей зовем. Это наш Саша...

Марфенька наклонилась, сорвала белую с желтым сер­дечком ромашку.

— Ты рви, — сказала она. — От каждого надо подарок...

Ванята набрал букет из ромашек и сизых степных коло­кольчиков, положил возле серого тяжелого камня. Все по­стояли немного у Сашиной могилы, помолчали и снова дви­нулись в путь.

Ферма была уже рядом. Румянились на солнце черепич­ные крыши, на водокачке татакал мотор. Возле коровника мелькнул белый материн платок. Ванята поднял руку, по­махал.

Мать стояла возле коровника и ждала ребят. Ванята подошел к ней строгим степенным шагом, вытянул по швам руки и, сдерживая радость, сказал:

— Всю бригаду тебе привел. Всех, до одного...

А на ферме уже дым стоял коромыслом. Стучали топора­ми плотники; колхозники, закрыв носы платками, свалива­ли в яму белую, едкую, как горчица, известку. Двери коров­ников, которые будут сейчас белить, стояли настежь. Телята бродили в длинном, огороженном слегами загоне, грелись на теплом солнце.

Ванята подошел на минутку к загородке, протянул бело­му с рыжей звездочкой на лбу теленку комочек серой нозд­реватой соли. Теленок облизал соль и Ванятины паль­цы, преданно смотрел на него круглым фиолетовым гла­зом.

Наверно, он помнил темную ночь, мокрый холодный дождь и мальчишку, который спасал телят от беды. Помнил, но не мог, конечно, ничего сказать.

Глава тринадцатая

КОЛЬЦО

Болезнь редко валит человека с первого раза. Вначале она походит вокруг да около и только потом принимается за де­ло. Ванята почувствовал приближение плутовки еще с утра... Все тело его разламывала усталость, а в ушах стоял глухой, протяжный гул.

Ванята догадывался, откуда все пошло. Вчера днем, тай­ком от всех, вздумал он полезть в старый, заброшенный ко­лодец на огороде тетки Василисы.

Колодец стоял в конце огорода среди капустных грядок. На деревянном, потрескавшемся от времени и зноя вороте висела, теперь уже без всякой надобности, веревка с ржа­вым крючком на конце.

Воду из колодца не брали уже полгода. В селе провели водопровод, поставили возле дворов чугунные колонки с ко­роткими тугими рычажками.

Председатель колхоза несколько раз предлагал тетке Ва­силисе засыпать от греха колодец, но она не разрешала и однажды прогнала прочь пришедших с лопатами землеко­пов.

— Идить, идить, хлопчики! — сказала она. — Не вашего це ума дело. Ишь чого придумали! Та я вас!..

Немногие в Козюркине знали, почему добрая и сговор­чивая тетка Василиса заупрямилась, не желает сравнивать с землей старый, никому не нужный колодец.

Среди этих немногих были Ванята и его мать. Как-то вечером, когда они сумерничали в избе, тетка Василиса от­крыла давнюю, видимо не дававшую ей покоя тайну...

На второй год войны в Козюркино ворвались на танках фашисты. Муж тетки Василисы партизанил в лесах. Она хотела податься туда же, но не успела. Пока то да се, чужаки уже были в Козюркине, шастали по избам, искали пар­тизан и спрятанное оружие.

В дом тетки Василисы заявился длинноногий фриц с автоматом на груди.

— Партизан где? — картавя, спросил он. — Давай пар­тизан!

Тетка Василиса стояла возле окна, нахмурив брови, смот­рела на фашиста с белыми черепами на петлицах.

— Я тоби зараз дам партизана, собачий сын! — глухо сказала она. — Иди геть з хаты!

Фашист изучал русский язык по словарику. «Собачьего сына» там, видимо, не было. Он похлопал глазами, стараясь вникнуть в смысл чужой речи, и принялся шарить в доме. Заглянул в шкаф с зеркалом на дверце, подошел к высокой кровати с белыми шарами на спинке. Она была застелена легким розовым покрывалом. Еще девушкой тетка Василиса просиживала над ним целые вечера, вышивала тонкой иглой знакомые с детства цветы — пунцовые гвоздики, голубые веточки журавлиного гороха, букетики фиалок...