Под вторым стихом Вэйян прочитал: «Сочинил Праведник, вставший на Путь Истины».
Слово «Праведник» заставило юношу вспомнить святого Люй Чуньяна,[56] имевшего такое прозвание. «Наш святой неплохо разбирается в вине и женщинах! — подумал Вэйян. — Если он нынче высказал добрые пожелания, значит, они непременно исполнятся. В последних строках дух словно намекает, что мои сомнения совершенно беспочвенны. Но тут же он как бы предупреждает меня, чтобы я проявлял осторожность. Только кажется мне, что при таком тесте, как этот дремучий ортодокс Тефэй, мне нечего беспокоиться, он лучше меня проследит за дочерью. В последних строках стиха об этом говорится совершенно определенно. Через железную дверь не то что человек не проберется — не проскользнет даже муха. А потому прочь сомнения!»
Юноша отвесил глубокий поклон, выражая свое почтение ворожею и благодарность божеству Люй Чуньяну.
Закончив гадание, он велел слуге привести к нему сваху.
— Стих, который начертал дух, несет доброе предзнаменование, а потому я от смотрин отказываюсь, — сказал он. — Отправляйся к книжнику и устраивай свадьбу!
Обрадованная сваха тотчас поспешила к Тефэю и доложила о согласии молодого ученого на брак.
— Но он хотел жениться лишь после того, как увидит невесту. Из этого я сделал вывод, что его прельщает не добродетель души, но лишь телесная красота, — заметил книгочей. — По всей видимости, он пустой и легкомысленный человек! А я ищу зятя порядочного, вовсе не какого-нибудь вертопраха!
Женщина испугалась: глядишь, деньги, что она получила за сватовство, уплывут из ее рук. Сваха пошла на хитрость.
— Он желал заранее ее увидеть вовсе не потому, что его влечет внешняя красота, просто молодой человек опасается, как бы его невеста не оказалась ветреной особой. Если нет в ней знака благодати, она не станет ему доброй супругой. Недавно совсем он, однако, узнал, что в вашем доме царят строгие нравы, а ваша дочка служит образцом девичьей целомудренности. Тогда он сразу успокоился и послал меня к вам, чтобы просить разрешения на брак.
Тефэй поверил свахе и наконец дал свое согласие. Заодно они определили и тот счастливый день, когда должно было произойти радостное событие.
Услышав новость, Вэйян еще больше уверовал во всесилие слов, начертанных духами. И тем не менее его по-прежнему точили сомнения: какова все-таки его избранница, которую ему так и не удалось заранее увидеть?
Наступил день свадьбы. Поздно вечером, отдав положенные поклоны родителям, жених с невестой удалились в нарядно украшенную комнату, где наш студент увидел свою юную избранницу. Наконец-то он может рассмотреть ее со всех сторон! О радость! Молодая жена была просто прелестна. Ее красоту лучше всего описать стихами, поэтому мы сейчас приведем один из наиболее подходящих стихов, написанных на мотив «Воспоминание о красавице из Цинь».[57]
О, как стройна, пленительна она,Когда стоит, совсем обнажена,И сколько же в ней, истинной богине,Округлостей, волнообразных линий!Что в этот миг могла бы означатьПечали на челе ее печать? —Ей не должно бы, кажется, быть мест…(Красавица, ведь нынче ты — невеста!)Как сдвинулись, однако, с бровью бровь!И жаль ее, но — закипает кровь,Со стороны любуюсь неустанноИзяществом и совершенством стана.Все тело — сплошь манящий, нежный свет,И, кажется, ни косточки в нем нет!Всем естеством готов к нему рвануться,Стою недвижно: страшно прикоснуться.
Молодожены были столь счастливы, что их радость можно выразить лишь стихами, для чего мы здесь и приведем цы[58] на мотив «Весна в нефритовой башне».
Цвет персиковый на подушку пал,И свет очей, как звезды, засиялИз-под полуопущенных ресниц.Тут каждый лепесток раскрыться рад!Из уст отверстых тонкий аромат.Предощущенье ласк. Пыланье лиц.Чуть уст коснется ищущий язык,И полон страсти их ответный вскрик.Чувств беспредельных вздыбленный потокОставит силу там, куда проник…И слабый стон. Истома и покой.Мгновенья забытья. А под рукойЧуть влажная ложбинка меж грудей.Потом — опять любовная грозаИ широко раскрытые глаза.О жар сердец, пылай, не охладей!
Надо вам знать, что девица Юйсян при всей своей несравненной красоте имела один большой недостаток — ей не хватало любовных чувств, что, понятно, никак не устраивало любвеобильного супруга. Сей изъян возник у нее оттого, что родители держали девушку в большой строгости, поминутно читая ей суровые наставления. Как говорится в подобных случаях: «Ее ухо не слышало развратных звуков, а ее очи не замечали дурные цвета». Читала она только серьезные книги вроде «Повествования о женщинах-героинях» или «Канона о дочерней почтительности». Одним словом, почти все, о чем говорила эта молодая девица, нисколько не совпадало с повадками и намерениями молодого мужа. Всем своим поведением она поразительно походила на своего родителя Тефэя. Молодой супруг прозвал ее в шутку праведницей. Сказав это впервые, он добавил еще что-то не вполне приличное, отчего чело молодой жены сразу же зарделось, и она отошла от мужа в крайнем смущении.
Вэйян не прочь был заняться любовными утехами даже днем, ибо вид сокрытых прелестей супруги разжигал его сластолюбие. Он приставал к ней, требуя, чтобы она сняла одежды, но женщина тотчас поднимала крик, будто над ней собирались учинить насилие. Пришлось Вэйяну отказаться от дневных домоганий и ограничить себя лишь ночными утехами, что он, заметим, принял с некоторой неохотой. В супружеской жизни молодая жена предпочитала путь Золотой середины,[59] то есть давно проторенный, упорно отвергая все новые и тем более неожиданные тропинки. На просьбу мужа «добыть огонь за рекой» она заявляла, что поворачиваться к мужу спиной ей-де кажется неприличным. Когда он заводил разговор об «увлажнении влагой горящей свечи», она ему говорила, что супругу, мол, так будет не слишком удобно. Если Вэйян предлагал ей закинуть ножку повыше к плечам, она уверяла, что это требует от нее больших усилий. Когда приходила минута блаженства, Юйсян никогда не стонала от счастья, как обычно это делают другие женщины («Ох, смерть моя наступила!»), тем самым помогая мужу в ратном деле и укрепляя силы его духа. Юйсян не издавала ни единого звука, будто немая. Видя, что ее ничем не проймешь, молодой муж весьма огорчался и даже впал в отчаяние. «Придется добыть кое-какое средство! — подумал он. — Только так ее можно будет пронять! Завтра же отправлюсь в книжную лавку и куплю альбом с картинками “весенних дворцов”. Люди утверждают, что эти рисунки принадлежат кисти самого Чжао Цзыана.[60] В альбоме всего тридцать шесть картин, и каждая сопровождается танским стихом[61] на “весеннюю тему”. Покажу все эти рисунки Юйсян, впрочем, лучше мы полистаем альбом вместе. Из этих картин она сразу поймет, что искусство любви придумал вовсе не я, оно существовало еще в давние времена, подтверждением чего является сие сочинение». В лавке, однако, оказался совсем другой альбом — с рисунками Чэн Вэньмо.
