Читаем без скачивания Встречи на ветру - Николай Беспалов

Дома я отогрелась. Телом, но не душой. Так устроен мой организм: до меня долго доходит. Я сидела в своей комнате, держала в руках тетрадь с записями отца, и мне было очень, очень грустно. Вот уехала в Ленинград, там закрутилось, завертелось, об отце совсем не вспоминала, а умер он, так одиноко стало. Я слышала, есть пуповинная связь с матерью. Наверное, есть такое. Но эта же связь, так сказать, животная. Волчица тоже любит своих волчат. Тут другое. Мне кажется, что от меня отняли память, что ли. Отец как-то сказал: «Немного подрастешь, и мы с тобой поговорим о жизни. Мне есть что тебе сказать».

Я-то подросла, да его нет.

Совсем стемнело. Света я не зажигаю. Напал на меня столбняк. Мама зовет ужинать. Я сижу. Держу тетрадь и сижу. Я пытаюсь сосредоточиться. Ещё одно усилие – и начну читать то, что написал отец, не открывая тетради. Я по телевизору видела, как какая-то женщина угадывала, что нарисовано на бумаге через плотный картон.

– Ирина! – Терпение у мамы кончилось. Она редко кричит на меня. – Остынет все.

Не хочу, чтобы она увидела меня в таком состоянии, иду.

– Уезжать тебе надо, дочка. Учиться, найти хорошего молодого человека и выйти за него замуж. Хочу успеть с внуком понянчиться.

– Уеду я мама, не волнуйся. В институт обязательно поступлю, а что касается замужества, то тут повременю. Я начальником хочу стать.

– Каким начальником? Да знаешь ли ты, что такое быть начальником? Даже самым маленьким. Отец твой тоже был начальником. И что? Лежит в земле.

– По-твоему выходит, умер он оттого, что был начальником. Так?

– А ты думаешь, отчего молодой и здоровый мужик взял да помер? Довели его до инфаркта.

– Ты же писала, что у папы рак был.

– Так врачи говорили. Он сильно стал задыхаться. Оказалось, от сердечной недостаточности была та одышка. Ты прибрала его тетради? – Я кивнула. – Мне они ни к чему, а ты почитай. Там Анатолий, наверное, описал все. Прошу, никому эти записи не показывай. Боязно мне. Твой еврей остер на язык. Не ровен час он провокатор.

– Мама, ты сошла с ума. На кой черт ему провоцировать меня? Я же девчонка. Ноль без палочки.

– Дурочка ты у меня. Мне говорили, что у них там тоже план есть.

– Ничего не понимаю, какой план у еврея?

– Не у него, – мама сердится, – в конторе, на которую он служит.

В те дни мне ещё не было знакомо слово «паранойя», но я поняла, что у мамы с психикой не все в порядке. Поэтому я постаралась сменить тему и заговорила о своих школьных подружках.

Спать я легла полная тревоги за маму. Уеду я, а как она тут будет жить с такими мыслями?

Проснулась поздно. На кухонном столе записка мамы: «Завтрак на плите. Поешь обязательно. Если пойдешь к Моисею Абрамовичу, будь очень осторожна».

Фокус. Мама знает, как зовут этого чудака.

Аппетита нет. Настроение приговоренного к повешению. Низ живота болит. Быть «делам». А ведь Моисей Абрамович приглашал на обед сегодня. Интересно, что они приготовят на обед. Он сказал, что обедают они в пять вечера. Впереди куча времени.

Надо собрать волю в кулак – это выражение отца. Для этого у меня один способ – гимнастика и холодный душ. Вот что я вам скажу. При росте метр шестьдесят пять я вешу пятьдесят три килограмма, объем моих бедер восемьдесят сантиметров, а грудь второго размера. У меня широкие плечи и, если раньше я этого стеснялась, то теперь, после того, как Иван Петрович сказал, что у меня фигура амазонки, я стесняться перестала. Ещё в школе увлеклась спортивной гимнастикой и добилась приличных результатов. Кроме того, я хорошо плаваю. Как же иначе? Жить у моря и не уметь плавать? Это просто глупость какая-то.

Так что, дорогие мои, я девушка ничего себе.

Прошло три часа, и я в полном порядке. Хоть сейчас на площадку. Спортивную. А вы о какой подумали?

Проснулся и аппетит. Но не буду же я наедаться перед тем, как идти в гости. Попила чаю с таком. Гляжу в окно. Там тоска смертная. Вспомнила Ленинград. Какие виды там! Куда ни глянь – картина маслом.

Глядела, глядела и догляделась. Завтра и уеду. Мама права: нечего мне тут делать.

В три часа пришла мама.

– Хорошо, что тебя застала. – На лице мамы тревога.

– Что случилось? – спрашиваю и, стараясь как-то развеять её тревожное настроение, шутя спрашиваю: – Пожар где-нибудь?

– Шутки шутишь. Я подслушала разговор начальника нашего первого отдела с инженером из отдела безопасности. Моисея Абрамовича вчера арестовали. Уезжать тебе надо немедля. Ты помнишь, какие он разговоры вел вчера? Мне уже все равно, а тебе жить надо.

Хотела спросить маму, кто же мог донести на Моисея Абрамовича, но сдержалась.

– Ты не подумай, что это я на него стукнула, – предупредила мой вопрос мама, – Александра сука. Мы с Анатолием догадывались, что она служит сексотом. Заложила бедного еврея.

– Можно я тебя спрошу, – решилась я, – откуда ты знаешь его?

– Долгий разговор, – мама отвернулась к окну. – Давай лучше поедим и поедем на вокзал.

Через два часа, как раз, когда я должна была обедать с Моисеем Абрамовичем и его сыном, мы с мамой стояли в очереди в кассу. Мамина знакомая кассирша продала нам билет до Харькова.

– Там перекомпостируешь на Москву, – сказала она и приняла от мамы три рубля сверх цены билета.

До отхода поезда оставалось два часа, и мама предложила пойти в привокзальный буфет.

– Не успела я тебя собрать в дорогу. Путь неблизкий.

Кушать мне не хотелось, но я послушно пошла за мамой. Говорится же: аппетит приходит во время еды. Я с удовольствием съела две котлеты с макаронами с томатным соусом, выпили кофе со сгущенным молоком. Булочку с маком я забрала с собой. Будет с чем попить чаю в поезде.

– Как приедешь в Ленинград, – мама всплакнула, – напиши. Лучше отбей телеграмму.

Локомотив гуднул пару раз и, слегка дернув, потащил состав на север.

Мама прошла немного за вагоном, махнула рукой и, повернув, ушла. Знала бы я тогда, что вижу маму в последний раз. Живой.

До станции Ясиноватая я просидела у окна. Глядела на проносящиеся мимо черно-бурые поля, облезшие свечи пирамидальных тополей и темно-зеленые свечи кипарисов. Какая тоска!

В Москву я приехала шестого января. Середина недели. Народу полным-полно. В Москве я первый раз. Кассир в Жданове сказала, что мне надо перекомпостировать билет, но что это значит, мне неизвестно. Пассажиры с нашего поезда все разошлись, и осталась я одна на перроне. В Ленинграде меня из зала ожидания забрала проводница. Не таков народ тут.

Проводница нашего вагона поглядела на меня да шуганула: «Нечего тут ошиваться. Сопрешь ещё чего-нибудь».

В животе пусто, в голове гул, во рту наждак и запах тухлых яиц. Убила бы кого-нибудь. Со мной так часто случается.

– Скажите, пожалуйста, как мне перекомпостировать билет? – спрашиваю я какого-то прилично одетого мужчину.

– Девушка, – он продолжает идти, – откуда ты приехала? Такого понятия давно нет.

– Но мне кассир в Жданове сказала так, – я еле-еле поспеваю за ним.

– Твой кассир в Мариуполе, – я впервые услышала другое название моего родного города, – просто пошутила или она некомпетентный работник. От таких все наши беды. – То, что я услышала следом за этим, заставило меня остановиться. – Так и в нашем руководстве полно некомпетентных людей. Ни бельмеса не смыслят в экономике, а туда же рвутся к рычагам управления. Чего встала? Испугалась? Не бойся, я сам начальник каких поискать надо.

– Вы москвич?

– Бог уберег. Из Харькова я. Слыхала о Харьковском тракторном заводе? Стой! – мужчина из Харькова остановил меня рукой. – Тебе куда надо-то?

– В Ленинград.

– Отсюда в Питер поезда не ходят. Это тебе на Ленинградский вокзал нужно. Иди за мной. Так и быть, подвезу.

Шик-блеск! Я еду на черной «Волге». Едем так быстро, что я не успеваю рассмотреть что-либо. Промелькнул большой дом с колонами. Следом такой же, но с высоченной аркой.

Памятник. Что-то знакомое. Напрягла извилины. Это же Владимир Маяковский. Машина повернула налево. Справа осталось здание, на котором, я успела прочесть, название кинотеатра – «Москва».

– Товарищ Игнатьев, – это шофер, – на Комсомольской площади стоянка для легкового транспорта у моста. Туда ехать?

– Тормози у главного входа, нас высадишь, а сам на стоянку, – командует товарищ Игнатьев.

Шофёр тормознул, и мы вышли. Я удивлена. Такой человек – ему и машину подают, – и взялся помочь мне с билетом на Ленинград. Как это он сказал – Питер?

– Следуй за мной. – Навязался на мою голову начальник. Так я нарочно грубо, чтобы не растаять.

Народу и тут прорва. Такое впечатление, что половина Москвы собралась уезжать.

– Столица тянет людей, словно помпа. Приедут – и ну шастать по магазинам. – Товарищ Игнатьев взял меня за руку и тащит, как портовый буксир у нас в порту. – Третьяковка и Пушкинский музей им ни к чему. Им жратву подавай. Лозунг исчерпавшей себя империи – «Хлеба и зрелищ» – у нас неприменим. У нас подавай хлеба – и баста.