богу, не мучилась долго перед смертью, — сказала Элин. — Вдруг у нее начала болеть голова. Доктор и думал, что это мигрень, давал ей таблетки, да толку-то! Не очень хороший врач, Кольбрун говорила, от него всегда несло перегаром, ее это беспокоило. Но времени не было, все произошло так быстро. Бедной девочке делалось все хуже, а врачи ведь могли бы и заметить! У нее пятна на коже были, цвета кофе с молоком, потом в больнице сказали, это известный симптом. Под мышками. И наконец ее госпитализировали, тут у нас в Кевлавике, и решили, что какая-то опухоль в нервной системе. Оказалось, в мозгу. Все было кончено за полгода.
Элин вздохнула.
— И от этого Кольбрун уже не оправилась. Да кто бы оправился после такой трагедии.
— Вскрытие делали? — спросил Эрленд.
Крошечное тельце на холодном стальном столе, над ним флуоресцентные лампы, Г-образный надрез на груди…
— Кольбрун ни за что бы им не позволила, — сказала Элин, — но ее не стали слушать. Она с ума сошла, когда узнала, что это сделали. Просто сошла с ума от горя, как умерла ее девочка, и никого уже не слушала. Просто не могла перенести мысль, что ее крошку взяли вот так и разрезали. Ну умерла уже, зачем дальше-то ее калечить! А вскрытие подтвердило диагноз, в мозгу нашли злокачественную опухоль.
— И ваша сестра?..
— Покончила с собой спустя три года. Впала в депрессию, за ней нужен был врачебный уход. Некоторое время лежала в психиатрическом отделении в Рейкьявике, потом вернулась домой, сюда. Я за ней смотрела, как могла, но ее словно выключили, как электрическую лампочку. У нее не было сил жить дальше. После ужаса той ночи Ауд принесла свет и счастье в ее жизнь. И вот ее не стало!
Элин снова посмотрела на Эрленда:
— Вы, наверное, хотите знать, как она это сделала?
Эрленд не ответил.
— Набрала в ванну воды, залезла туда и вскрыла вены на запястьях. Специально бритвенные лезвия купила для этого.
Элин замолчала.
Как же темно в гостиной…
— Знаете, что стоит у меня перед глазами, когда я об этом вспоминаю? Нет, не ванна, полная крови. Даже не ее тело в этой жуткой воде. Не раны на запястьях. Нет. Нет — Кольбрун, когда она покупает в магазине лезвия. Отсчитывает монеты, кладет их на прилавок…
Опять молчание.
— Смешно, правда, как устроена память, а?
Не вопрос, говорит сама с собой. Можно не отвечать, и хорошо — что тут ответишь…
— Я ее и нашла. Она сама все подстроила, представляете? Позвонила мне и попросила вечером зайти. Мы поболтали немного. Я всегда была настороже, знала, что у нее депрессия, но ближе к концу она вроде стала себя чувствовать получше. Словно бы туман начал рассеиваться, и она снова находила в себе силы жить… И я помню ее голос в тот вечер, никаких намеков, что она через час покончит с собой. Ничего похожего — мы и говорили-то о будущем! Собирались вместе поехать в путешествие… А когда я ее нашла, на ее лице было спокойствие, умиротворение — каких я у нее не видела много лет. Да-да, умиротворение, смирение даже. Но я-то знаю — ни с чем она не смирилась, никакого покоя не нашла в своей душе.
— Мне нужно задать вам один последний вопрос, и я больше не буду вас беспокоить, — сказал Эрленд. — Мне очень важен ваш ответ.
— Валяйте.
— Вы что-нибудь знаете об убийстве Хольберга?
— Нет.
— Вы не замешаны в нем, прямо или косвенно?
— Нет.
Помолчали.
— Еще одно. Эпитафия на могиле Ауд. Там есть слово «враг», — сказал Эрленд.
— Да-да, «сохрани жизнь мою от страха врага». Она сама эту фразу выбрала, но не для своего камня.
Элин встала, подошла к изящному комоду со стеклянными дверцами, выдвинула ящик, там черная коробочка, заперта на ключ. Вынула оттуда листок бумаги.
— Я нашла это у нее на столе — тем самым вечером, когда она умерла. Я так и не поняла, хотела она, чтобы это было у нее на могиле, или нет. Думаю, что нет. У меня сердце сжалось, когда я это прочла — как же она страдала!
Элин передала Эрленду листок бумаги. Знакомые строчки, он уже видел их вчера, в кевлавикской библиотеке.
«Услышь, Боже, голос мой в молитве моей».
12
Вернувшись вечером домой, Эрленд нашел на пороге свою дочь, Еву Линд. Она спала, прислонившись к закрытой двери квартиры. Эрленд позвал ее по имени, попытался разбудить. То ли спит, то ли под кайфом, непонятно, но на звуки не реагирует. В итоге он открыл дверь, взял дочь на руки и занес внутрь. Дышит нормально, пусть тогда полежит на диване в гостиной. Пульс тоже в порядке. Эрленд долго сидел рядом и смотрел на нее. Что же делать? Очень хочется отнести ее в ванную и вымыть — несет от нее за версту, руки черные, волосы тоже в какой-то грязи.
— Где же тебя носило? — пробормотал Эрленд, ничего не решил и так и остался сидеть в кресле рядом с ней, в плаще и шляпе, думал о дочери.
На следующее утро — он так и заснул в кресле — Ева Линд пришла его будить, просыпаться он не хотел — надо было попробовать удержать в памяти обрывки снов, тех же самых, что беспокоили его прошлой ночью. Он точно знал — это был тот же сон, но никак не мог запомнить, ухватить. Все, что оставалось в голове наутро, — неясное чувство беспокойства.
Нет еще восьми утра, за окном — черным-черно. Воет тот же осенний ветер, по окнам барабанит тот же дождь. А это что? Ба! Да это же запах кофе доносится из кухни! А это что? Ба, да не иначе кто-то принимал ванну, какой влажный воздух. Эрленд раскрыл глаза — на Еве Линд его рубашка и старые джинсы, туго перевязаны ремнем, иначе свалятся с ее талии. Чистая, вымытая, босая.
— Ну у тебя вчера и видок был, скажу я тебе.
Ой, ну зачем я так, какого черта. Впрочем, оставим манеры, я с ней давно уже иначе и не разговариваю.
— Я приняла важное решение, — сказала Ева Линд, отправляясь на кухню. — Произвести тебя в дедушки. Будем звать тебя дедуля Эрленд.
— Ага. А вчера, значит, была прощальная вечеринка?
— Ты не против, если я поживу тут у тебя, пока не найду себе хату?
— Да ради бога.
Он сел за кухонный стол напротив дочери, она подвинула ему полную чашку кофе.
— И
