Читаем без скачивания Жена журавля - Патрик Несс

— Я хочу, чтоб она переехала жить ко мне.

— Ну да, а я хотела спросить, не мог бы ты снова забрать Джея-Пи в субботу? Мне придется вести статистику очередей в Ромфорде, можешь себе представить? В субботу! Там какой-то спортивный праздник, я уж не знаю…

— Ты слышала, что я сказал?

— Ага. Хочешь вызвать уборщицу. Бла-бла-бла… Я должна буду завезти его к тебе преступно рано, где-то до шести, но он запросто спит до восьми, так что ты просто…

— Ты слышала, зачем я вызываю уборщицу?

— Зачем? Откуда мне знать. Чтоб она убралась у тебя в доме, я полагаю? Что за вопрос…

— Я хочу, чтобы Кумико переехала ко мне.

— …

— …

— Переехала к тебе?

— Ну да. Я так хочу.

— ПЕРЕЕХАЛА К ТЕБЕ?!

— Я понимаю, что все немного внезапно.

— НЕМНОГО ВНЕЗАПНО? Ты знаком с ней каких-то две недели! Подумать только! Вы кто — мухи-однодневки?!

— Аманда…

— Папа, ты бредишь. Ты же едва ее знаешь!

— В том-то и дело. А хочу узнать лучше. Просто сгораю от нетерпения.

— И ты решил узнать ее таким способом? Послушай, ты втюрился, и я за тебя очень рада, но я и волнуюсь за тебя, Джордж. Ты ломишься с места в карьер. Ты втюрился, и твое чувство очень сильно, только она не станет любить тебя так же сильно в ответ, и уверяю тебя, если ты попросишь ее переехать к тебе, она, скорее всего, сбежит от тебя на край света. И правильно сделает! Любая женщина поступила бы точно так же.

— Она не любая.

— Может, и так, но если она не какая-нибудь марсианка…

— Почему бы и нет?

— …тогда она точно решит, что ты сумасшедший.

— Ты не стала бы так говорить, если б ее увидела. Это решение кажется самым простым и естественным…

— Вот видишь, как для тебя все быстро и просто! А я ведь ее даже еще не видела!

— Почему бы тебе не заехать к нам на ужин в субботу?

— Потому что я буду в Ромфорде, и мне нужно завезти к тебе Джея-Пи…

— Ну, оставайтесь потом, когда приедешь его забрать.

— Не могу. В субботу вечером ему должен звонить Генри, а я…

— Я просто хотел тебя с ней…

— Да зачем это мне? Почему я вообще должна запоминать ее имя? Через каких-нибудь пару дней она сбежит, стоит тебе попросить ее переехать сюда. Ведь вы знакомы всего две недели.

— Знаешь, Аманда, порой я никак не пойму, с чего ты взяла, что можешь разговаривать со мной в таком тоне.

— Я…

— …

— …

— Аманда?

— …

— О, милая, только не плачь, я вовсе не хотел тебя оби…

— О нет, я знаю, что не хотел, потому и плачу. Ты даже выволочки мне делаешь так по-доброму, и ты прав, а я не знаю, что со мной творится, я просто какое-то злобное дерьмо…

— Ты вовсе не злобное…

— Еще какое злобное! Вот и опять! Откуда ты знаешь, что я не разревелась специально, чтобы ты принялся убеждать меня, что я не злобная?

— А ты какая?

— Не знаю!!!

— Милая, что происходит?

— …

— Вздохи такой длины обычно указывают на то, что…

— Кажется, я разосралась с девчонками.

— Боже, Аманда…

— Я знаю, не нужно ничего говорить.

— С какими девчонками?

— Чего?

— С какими девчонками?

— Да все с теми же. Мэй и Рэйчел.

— Рэйчел… Это та, что разговаривает одними вопросами?

— А Мэй — та, у которой сиськи натуральные, но похожи на силикон. Вот видишь? Стоит мне только о них подумать, как я тут же стебусь над ними…

— Так что случилось-то?

— Все как всегда. Я просто открыла свою огромную, грязную, драную пасть.

— О, нет. Только не это…

— Не лучшее время стыдить меня за мой язык, пап.

— Извини.

— Я просто н-не понимаю! Как людям это удается? Как у них получается так запросто болтать друг с другом? Как они умудряются, я не знаю, попадать в струю, расслабляться и так легко отпускать направо-налево всякие шпильки да остроумные шуточки, а я просто сижу перед ними и думаю: Так, и о чем же мы все говорим? И что я должна сказать? А что не должна? И если все-таки должна или все-таки не должна, то — как? И вот, когда я наконец открываю рот, все, оказывается, уже убежали на три темы вперед!

— А почему бы тебе самой не задавать тему?

— От этого все только становится еще хуже. Ну то есть вся эта катастрофа и началась с моей фразы о том, как я ненавижу это убожество на Мейфэр…

— Какое убожество?

— Мемориал «Животные на войне».

— А чем он тебе не угодил?

— …

— О, милая, я не знаю, почему ты плачешь, но прошу тебя…

— Потому что я не могу взять в толк, как люди друг с другом общаются, пап. Я пытаюсь, но выходит совсем фигово — то разобью чей-то любимый фарфор, то плюну кому-нибудь в суп, то похериваю все эти сраные правила, о которых мне даже никто никогда не рассказывал!

— Ох уж эти англичане. Они просто обожают правила, которых никто не знает.

— Да, но я-то англичанка. Я-то и есть они.

— Я всего лишь хочу сказать, что вряд ли ты единственная среди них, кто чувствует себя изгоем.

— Но ведь так оно и есть. Я действительно изгой. Думала, вырасту — что-то изменится, но…

— Умные люди часто чувствуют себя изгоями, родная.

— Я не настолько умная. Хотя умнее Рэйчел. И даже, наверно, умнее Мэй, хотя у этой хитрюги хватает секретов. Так что не знаю, возможно. Только что за радость быть умным, если ты произносишь слова, а никто не понимает, что они означают?

— Прости, дорогая. Но, может, они просто не те, с кем стоит пытаться дружить?

— А с кем тогда стоит? Мне уже почти двадцать шесть, а я даже не могу никого назвать своей лучшей подругой! Да ты знаешь, в какие фрики записывают таких дур, как я? Да все девки только и циклятся на лучших подругах, даже если друг дружку ненавидят!

— Ну, у парней тоже бывают лучшие друзья.

— Ты просто не ловишь, о чем я. За моей спиной четверть века фальстартов и подглядываний в чужие окна — и полные непонятки, как же пробраться на этот сраный праздник жизни. И главное, как там остаться.

— Бывает и хуже. Скажем, все лет пятьдесят.

— Ты никогда не страдал от неумения ладить с людьми, Джордж.

— Зато я страдал от неумения удержать их рядом с собой. Та же проблема, вид сбоку.

— Мама с тобой осталась.

— Ненадолго.

— Надолго. Она до сих пор твой друг.

— Друг — это все-таки не жена, Аманда.

— Да уж, знаю. Все знаю. Просто я… замоталась совсем на работе. И дома. Генри звонит Джею-Пи и говорит со мной очень вежливо. Дружелюбно, вежливо… и, мать твою, любезно. И вырывает по три куска у меня из сердца всякий раз, когда…

— Ладно, я перестаю умолять тебя не реветь. Возможно, эти слезы тебя исцеляют.

— Только не эти. Это слезы злости. Только не вздумай ржать.

— Ну что ж, милая, если тебе поможет, я твой друг навсегда.

— Ох, пап. Ты же знаешь, что это не считается.

Смотреть, как она корпит над своими табличками, ему не дозволялось.

— Прости, Джордж, но я не могу, — говорила она, так и вспыхивая при этом от смущения (а как он мог не трогать ее, когда она смущалась, как мог не пробегать пальцами по ее скуле, подбородку и ниже, как мог не целовать ее, извиняясь за каждый проделанный шаг?). — Слишком много личного, извини.

— Даже для меня?

— Особенно для тебя. Ведь ты видишь меня, очень ясно, ты смотришь со всей своей любовью.

— Кумико…

— Я знаю. Ты не сказал ни слова, но я поняла.

Он немного напрягся, но ее светло-карие глаза лучились добротой и теплом.

— Твое внимание — это именно то, чего бы я хотела больше всего, — продолжала она. — Но моя работа, увы, от этого будет искажена. Сначала видеть ее могут только мои глаза. А если смотришь и ты, значит, я ею делюсь, а если я ею уже поделилась, то не смогу разделить ее ни с тобой, ни с кем-либо еще, понимаешь?

— Нет, — ответил он. — То есть, конечно, понимаю, но я хотел сказать не о том.

— О чем же ты хотел сказать?

— О том, что я действительно смотрю на тебя с любовью.

— Я знаю, — сказала она, но с такой интонацией, что это «я знаю» могло бы означать любую разновидность любви по его усмотрению.

— Ты переедешь жить ко мне?

И как и всякий раз, когда он спрашивал ее об этом, она лишь рассмеялась.

Искусство ее само по себе было прекрасным, но он не переставал настаивать на том, что все же оно статично. Аппликации из перьев были собраны так, чтобы представить глазу не только объекты (мельницу, дракона, женский профиль), но также и отсутствие этих объектов — так, отбрасываемые ими тени, благодаря черным перьям в сочетании с темно-пурпурными, порождали феерический эффект пустоты. Или же иногда на них просто была пустота — с единственной полоской рассвета, подчеркивавшей отсутствие чего бы то ни было. Взгляд постоянно обманывался ими, натыкаясь на силуэт там, где ожидалась бездна, и проваливаясь в бездну там, где ощущался намек на силуэт. Они завораживали и томили, издеваясь над зрителем и оставляя его в дураках.