и мы пошли дальше к трактиру «Утка и покой».
Глава 6
Утка, куратор и покой
Всю оставшуюся до трактира дорогу Катерина молчала. Она то и дело вздрагивала и оборачивалась назад, словно боялась, что нас могут преследовать. И даже камушки под ногами ей уже не мешались — шагала так резво, словно на ногах у нее были удобные прогулочные сапожки.
Вскоре показались и огни трактира. В этот час там все еще было шумно, а запах печеной утки, которой здесь по обыкновению потчевали гостей, напомнил мне о том, что я все еще зверски голоден. Сухарь не смог усмирить мой аппетит и ворчливо заворочался в животе, как бы напоминая о том, что ему там жутко одиноко.
Поведя носом, Катерина заявила:
— Лёх, я есть хочу!
Я нахмурился.
— Как вы меня назвали?
— Извини… Я проголодалась, у меня уже давно ни крошки во рту не было. А тут уткой печеной пахнет!
Я прекрасно ее понимал. Но понимал я и другое.
— Этот трактир, сударыня — не лучшее место для девицы вашего статуса.
На самом деле ее статус мне известен не был, и сначала я хотел просто сказать «для голой девицы», но удержался.
— К тому же я очень тороплюсь. Но, как только разберусь с делами, обещаю накормить вас самым шикарным ужином в вашей жизни!
Катерина шмыгнула носом.
— И утиная грудка будет?
— Как пожелаете.
— Под брусничным соусом?
Эвон как ее прижало! Я бы и сам от такого не отказался. Будем надеяться, что Гаврила сможет раздобыть нам посреди ночи утиную грудь под брусничным соусом.
Да нет, она точно из знати! Причем из высшей. А что память отшибло — так это у них порой случается. А может и не отшибло у нее ничего? Может просто скрыть чего-то хочет? Ну не знаю, да и не мое это дело.
— Для брусники сейчас не сезон, но соус брусничный я вам обещаю, сударыня. И вино французское будет.
У меня дома в буфете еще оставалось несколько бутылок бургонского. Думаю, для такой барышни оно придется в самый раз…
У трактира нашелся только один свободный экипаж. Я сунул извозчику монету, назвал адрес магистра Амосова и помог Катерине взобраться в повозку. Сиденья здесь были твердые — обычные доски, хорошо хоть оструганные — и не очень чистые, но в темноте это не особо бросалось в глаза.
Голые запыленные ступни Катерины то и дело высовывались из-под полы плаща, и я всякий раз незаметно поглядывал на них. Вдруг вспомнилось, что там, под этим плащом, на Катерине из одежды больше совсем ничего нет, и от мысли этой в горле встал ком. Даже переглотнуть было тяжело.
Повозку трудно было назвать просторной, и сидеть нам пришлось достаточно близко. Из-за частых ухабов ее то и дело начинало раскачивать из стороны в сторону, так что Катерина нет-нет да и падала прямо на меня. И всякий раз я ощущал, как тесно прижимается ко мне ее тело. Плащ при этом иногда случайно распахивался — не сильно, а чуть-чуть совсем, но все же я успевал увидеть под ним светлеющие полоски обнаженных бедер. И сердце у меня в эти моменты начинало колотиться где-то в мозгу.
Должно быть один раз я подсмотрел слишком откровенно, потому что Катерина это заметила, поправила плащ и строго предупредила:
— Сумароков, не подглядывай!
Я сразу закашлялся в кулак. Стал нарочито заинтересовано смотреть по сторонам, хотя ничего примечательного там не было. Извозчик на козлах сначала сидел молча, потом с шумным бульканьем приложился к бутылке и затянул какую-то грустную песню, которой я никогда прежде не слышал.
Катерина слушала его очень внимательно, глаз от него не отводила, а когда же он закончил, то повернулась ко мне.
— Я ни слова не поняла! — заявила она. — О чем он пел?
— Понятия не имею, — ответил я. — Я не слушал…
Катерина немного помолчала. Потом снова спросила:
— Там, на дороге, когда этот бандит приставил мне к горлу нож… Ты сказал ему, что у тебя в руках золото, и он тебе поверил… Но я-то видела, что никакого золота не было! А он вел себя так, как будто оно там было!
Я совершенно не хотел поддерживать эту тему. Она была очень скользкой и опасной. Я знаком с этой девицей не больше часа, и не собираюсь перед ней раскрываться полностью… Хотя сама она передо мной делать это не смущалась.
— Не понимаю, о чем вы, — сказал я холодно. — У меня нашлось несколько золотых, и я просто хотел откупиться.
Катерина вдруг рассмеялась, да звонко так, закатисто.
— Откупиться⁈ — воскликнула она. — Да ты их всех там поубивал, как курей, а от этого задохлика хотел окупиться⁈ Не смеши меня, Алешка, мне и без того смешно! Да так, что сил никаких нет! Признайся, ты гипнотизер?
Я ждал от нее совсем другого вопроса, и потому этот поставил меня в тупик. С минуту я отупело крутил головой, а потом наморщил лоб и развел руками.
— Кто⁈ Что ты имеешь в виду?
А Катерина словно бы спохватилась. Тут же отвернулась и потуже закуталась в плащ.
— Ничего… Жрать охота…
Я взглянул на нее с удивлением. Лицо ее в белом свете, который слабо источал рогатый месяц, казалось белее мела, и я совершенно не к месту подумал, что при дворе в последнее время пошла дурацкая мода выбеливать себе лица пудрой, отчего люди начинали казаться куклами. Но Катерина на куклу была совсем не похожа.
«Красивая», — подумал я. И спросил:
— Сударыня, можно задать вам один вопрос?
— Валяй, — как-то странно отозвалась она.
— Если вы помните свое имя, то и род свой тоже должны помнить. Вы можете его назвать?
— Род… — повторила Катерина, как бы пробуя слово на вкус. — Я так понимаю, тебя интересует моя фамилия?
— Точно так.
Она ненадолго замялась. Затем ответила:
— Романова я. Если тебе это так интересно.
Я почесал затылок.
— Романова? Слышал о таких. Антошка Романов не брат вам часом?
— Нет у меня братьев. И сестер нет. Одна я у мамы с папой.
— Понимаю. Видимо, у вас какая-то другая линия Романовых. Не новгородская. Может московская? В свое время московские Романовы чуть на царство не были избраны, но Поместный Собор утвердил тогда
