— Сознайся, — проговорил с усмешкой гандер, — ты уже опасался, что должен будешь отведать сушеных кореньев или жареной саранчи.
— Такая мысль меня посещала. Мне доводилось делить трапезу с теми, кто сыт мудростью. О подобном изобилии я и не мечтал.
— Было бы не слишком мудро морить тебя голодом из-за того, что мне довольно лепешки из жмыхов и горсти орехов.
— Воистину так, — подхватил киммериец, вонзая зубы в кусок сочного мяса. — Что это? Козлятина? — спросил он, пережевывая белые волокна, слишком крупные для птицы и чересчур нежные для плоти животных.
— Такого ты больше нигде не попробуешь, потому что кварры — так называют этих огромных птиц кушиты — водятся только на здешних островах. Здоровенные твари — тебе по грудь. Ленивые, как дородные офирские нобили. Не обременяют себя даже высиживанием яиц. Они сгребают в кучу горячий пепел и зарывают в него кладку. Получается что-то вроде могильного кургана высотой в два человеческих роста.
— Островитянам нет нужды растить скот.
— Никакой. К тому же можно охотиться на диких коз в горах или свиней — их предостаточно на болотах. Отведай этой рыбы. Ее живой выпустили в чан с вином, а когда она уснула, запекли на углях, завернув в листья.
Конана не нужно было долго упрашивать. Он отдал должное и пряной, тающей на языке рыбе, и маслянистым устрицам, поданным на раковинах, и жареным мучнистым бананам, и лепешкам с хрустящей корочкой, которые сотрапезники обмакивали в пахучий мед. Все эти яства были сдобрены изрядным количеством вина.
Омыв лоснящиеся пальцы в настое цветочных лепестков, киммериец вольготно расположился в кресле и заметил:
— Давно я так не ублажал свою утробу.
Его взгляд лениво скользнул по стенам, строгую белизну которых ничто не нарушало, по мозаичному полу. Только теперь, когда еда уже не занимала все его мысли, Конан заметил, что в зале нет окон и свет льется через отверстие в потолке. Затем внимание его переместилось на кубок, из которого пил Симплициус. Уловив направление взгляда гостя, гандер сказал:
— Тебя, кажется, заинтересовала эта вещица? — и пододвинул кубок поближе к варвару, чтобы тот мог изучить диковинку.
Когда Конан разглядел сосуд повнимательней, его пробрала дрожь омерзения. Вместилищем рубиновой влаги служил желтый череп. В глазницах вспыхивали кровавым жаром рубины, зубы заменял двойной ряд жемчужин. Череп покоился на толстой золотой ножке.
— Не нравится? — удивился хозяин. — Уж не пугают ли тебя жители Серых Равнин?
— Я не боюсь никого и ничего, — отрезал киммериец. — Но от таких вещей еда просится наружу.
— Дело привычки.
— Зачем тебе это?
— Напоминает о том, что конец неизбежен и все мы ничтожны перед вечностью. У стигийцев есть один обычай: вовремя пира в зал вносят мумию, предостережение глупцам, которые ведут себя так, словно собираются жить вечно.
— Ты подражаешь змеепоклонникам?
— Умный учится даже у врагов, — возразил Симплициус, пожав плечами. — Разве ты побрезгуешь перенять у противника хитрый выпад или обманный финт?
— Ладно, оставим споры, — брезгливо поморщился Конан. — Я не мастер плести словеса. За меня говорит меч.
— Это очевидно. Твое могучее тело само по себе совершенное орудие убийства. Не часто встретишь такой превосходный образчик человеческой породы.
Киммериец нахмурился. Сомнительные похвалы. Как будто он племенной жеребец или раб, выставленный на торги.
— Жемчуг недурен, — проговорил он, чтобы перевести разговор в другое русло.
— Ты прав, — с жаром подхватил Симплициус, — Мало кто сведущ в этом. Невежда гонится за необычным цветом. Готов выложить сколько угодно за черную или фиолетовую жемчужину. Спору нет, они прекрасны, равно как зеленые, розовые или коричневые. Но ничто не сравнится с серебристо-серыми, которые имеют розовый или голубой отлив. У них цвет не затмевает мягкого бархатистого блеска. И еще очень важно, чтобы на поверхности играло крохотное пятнышко света, как на стальном шарике. Да, только вендийские мастера и могли подобрать одна к одной такие жемчужины.
Конан почувствовал, что его убаюкивает мелодичное журчание голоса словоохотливого собеседника. Голова непроизвольно клонилась к груди. Но тут Симплициус, разгоряченный собственным красноречием, вскочил. Варвар вздрогнул и незаметно ущипнул себя за бедро, чтобы отогнать дремоту. Хозяин не замечал замешательства гостя и продолжал разглагольствовать, меряя шагами залу:
— В Айодхье мне показывали фигурки Асуры. Я подумал, что они вырезаны из перламутра, но способ оказался куда хитрей.
— Это любопытно, — попробовал встрять Конан, поняв, что Симплициус оседлал любимого конька и уймется нескоро, — но…
— Сначала фигурки отливают из свинца или олова, — продолжал неумолимый вития, — затем вылавливают в реке огромную двустворчатую раковину и помещают фигурку между створкой и телом моллюска.
Гандер сложил ладони раковиной, а потом развел их, как створки. Варвар покорно кивнул, решив мужественно держаться до конца.
— Раковину опускают в водоем и ждут. Проходит довольно много времени, но рано или поздно тусклый металл затягивается перламутром. Вот погляди!
По знаку Симплициуса слуга принес черную лаковую шкатулку с золотыми драконами и показал гостю переливчатую статуэтку, лежащую в черном бархатном гнезде.
— Она кажется такой живой и теплой, неправда ли? Но в ней таится тяжелое холодное ядро.
Конан искусно превратил зевок в восхищенное восклицание.
— Таковы и люди, — грозно изрек разошедшийся оратор, — даже самые лучшие. Встречаешь человека, и мнится, что он соединяет в себе все добродетели. Он ослепляет тебя блеском ума, пленяет мягкостью обхождения и благородством поступков. Но под всем этим прячется то же холодное серое ядро.
— И ты таков? — вставил киммериец, уловив наконец, к чему вела длинная речь.
— Я? Может быть, а может, нет. Возможно, я единственный, кто сумел снять заклятие, тяготеющее над человеческим родом. На это ушла вся жизнь, — патетически провозгласил Симплициус и заметил с запозданием, что у гостя скулы сводит от зевоты. Лицо гандера напряглось, однако он быстро спрятал обиду и заметил сухо: — Прости, я нагнал на тебя скуку. Это самое страшное из преступлений.
Конан поспешно подавил зевок и, чтобы сгладить неловкость, сказал, подражая манере собеседника:
— То, что ты поведал, очень поучительно, но меня, признаться, мучают черные мысли. Я думаю о судне, на котором плыл, и моих спутниках. Что, если их тоже выбросило на остров? Может, они нуждаются в помощи? Твои слуги не видели обломков на берегу, не встречали чужих людей?
