Ведьма была старой, но не страшной, а весьма даже благообразной с виду. Она встретила Арриго ласково, выслушала его – а слова его лились потоком, измученная душа спешила поделиться с кем-то тем ужасом, который пережила, – и ответила так:
– Не была твоя жена тем ангелом, о котором ты говоришь. Но была сестрой мне. Наш Господин, имени которого я не смею произносить вслух, – великий обманщик. От него она получила великий дар. Она завладела твоими помыслами и избежала нежеланного замужества, она украла душу твоей матери и всех, с кем случалось ей встретиться, ибо каждый видел в твоей жене свет. Но свет этот – ложный. И лишь тебя не привязали чары…
Он не желал верить. Арриго ведь помнил ее – хрупкое дитя, робкое, нежное…
– Будь она старше, сумела бы избежать той ошибки, которую совершила. Ведьмам нельзя любить, поскольку любовь – это дар Господа. Он погубил ее. И Он дал ей иную жизнь, которую не в силах прервать я или кто бы то ни было еще.
– Значит, я обречен?
– Нет. Я помогу тебе, но цена моей помощи будет высока.
– Я согласен на любую!
Лишь бы прекратить этот кошмар, который затянулся на долгие годы.
– Что ж, поклянись.
Она, старая ведьма, протянула ему Библию. И Арриго на святой книге повторил обещание: если старуха избавит его от призрака, Арриго исполнит любую ее просьбу, отдаст ей все, за исключением собственной бессмертной души…
– Мне не нужна твоя душа, – успокоила его старуха. – И просьба моя не будет обременительна. Ты же, чтобы высвободиться из-под власти мертвой, должен сделать так. Завтра хороший день: луна исчезнет с неба, чтобы переродиться. Пройди по дому и закрой все зеркала. А лучше – вынеси их из дому вовсе. Она будет ходить следом за тобой, просить тебя, угрожать, обещать… не слушай ее. Когда же наступит полночь, спустись в склеп. Я дам тебе нож, в рукояти которого сокрыты частицы слез Девы Марии. Ты сам увидишь, что жена твоя по-прежнему хороша, словно и не умирала вовсе. Ее лицо будет бледным, а губы бескровными. Она – ламия, полуночная тварь, которую держит на месте лишь молитва твоей благочестивой матери.
Его жена… призрак в зеркалах. Тень, следующая за ним по пятам. Ледяная рука на щеке и дыхание с запахом тлена.
– Дай ей попробовать твоей крови, и увидишь, как откроются ее глаза. Скажи, что пришел, желая исполнить обещание, вернуть ей свое сердце, но для начала хочешь забрать собственное, ибо только тогда вы будете свободны. Скажи, что любишь и будешь любить до скончания времен, и обещание свое скрепи поцелуем. А когда услышишь, что вновь забьется мертвое сердце ламии, – бей! Не медли! Ты должен успеть, иначе высосет она из тебя и жизнь, и душу, превратив в собственное подобие…
– И что мне делать с ее сердцем?
– Принеси его мне.
Он вернулся в дом. Неужели в этом месте Арриго провел несколько лет? Он – мертвец среди мертвецов, заросших пылью статуй, засиженных мухами портретов. Только зеркала оставались чисты, хотя не прикасалась к поверхности их человеческая рука.
А рука ламии?
Арриго повернул первое зеркало к стене… второе… третье… их было так много.
– Что ты делаешь?
– Я не хочу себя видеть, – ответил он той, что кралась по его пятам.
– А меня?
– Разве мне нужны зеркала? Я помню тебя. Тебе этого мало? Сегодня я верну тебе твое сердце. Не мешай.
И она отступила. Арриго ощущал на себе ее взгляд – пристальный, настороженный, но и только. Наступали сумерки. И с приближением полуночи рос страх Арриго.
А если обманула его ведьма?
Или сказала правду, но у него не хватит сил… тогда Арриго не просто погибнет, но превратится в жуткую тварь. И какая судьба ждет его тогда? Вечная жизнь? И вечный голод? Бессчетные жертвы, призванные его утолить?
В склеп он спускался, когда часы пробили полночь.
Страх исчез.
Ступени. Темнота. И робкое дрожание свечи. Шаги за спиной. И дразнящие прикосновения к волосам. Смешок.
– Не бойся, – шепчет Мария. – Смерть – лишь мгновенье, за которым вечность… мы будем вместе. Навсегда.
Он остановился у гроба матушки, преклонил колени и мысленно – вслух Арриго не смел произнести ни слова, опасаясь разозлить ту, что следила за ним, – попросил у нее прощения.
– Она бы нам мешала, – сказала ламия. – Она была такой… скучной. Все время молилась. Поэтому ты ушел из дому. Разве кто-нибудь тебя осудит? Только не я…
Ее гроб стоял на возвышении, украшенный серыми клочьями паутины, словно кружевом. Арриго не без труда удалось откинуть крышку. И он не сдержал удивленного крика. Он думал увидеть уродливую мумию или же и вовсе – скелет, в который обратилось тело Марии, но в гробу лежала она, точь-в-точь такая, какой он ее запомнил. Бледная. Прекрасная. Словно она уснула… Но разве она, вот эта женщина, – ламия? Уродливая тварь?
Нет!
Она святая. Нетленное тело – не лучшее ли тому доказательство? И люди, которые знали Марию, подтвердят… но тогда что же стоит рядом с Арриго?
Разве святые становятся призраками?
И он, достав нож, провел лезвием по своему запястью. Кровь в темноте казалась черной, вязкой, словно и сам он уже не был человеком.
– Я верну тебе твое сердце, – сказал Арриго, прижимая руку к ее бледным губам. – Если ты отдашь мне мое собственное.
Холод и только холод, могильный, застарелый, проникал в его рану. А жизни становилось все меньше. Еще немного, и она выпьет Арриго.
Отпустила.
Уже не бледная – румянец пылает на нежных щеках. Блестят глаза, они сменили цвет. Куда исчезла небесная их синева? Черные! А губы – алые, яркие.
– Я так долго тебя ждала, – она протянула руку, и Арриго, преодолевая ужас, коснулся ее холодной ладони. – Я так долго…
– Я здесь.
– И ты отдашь мне свое сердце? Я голодна.
– А ты отдашь свое?
– Оно всегда принадлежало лишь тебе.
Ее рука легла ему на грудь, и когти пробили ткань рубашки и кожу, еще немного – и они доберутся до сердца.
– Подожди, – попросил Арриго, наклоняясь к той, которую любил, пусть и жила эта любовь лишь мгновенье. – Пока я еще жив…
Губы ее, ледяные, были горькими на вкус. И поцелуй этот вытягивал из него остатки жизни, он все длился и длился. Ламия обвила руками его шею, прильнула – нежно…
Холода – все больше. Тепло уходило из мира. Вместе со страхом, сомнениями.
Арриго услышал, как глухо, громко бухнуло в мертвой груди сердце. И немеющей рукой ударил ножом. Сил у него почти не осталось. Он налег на кинжал, вгоняя лезвие в такое живое тело, заставляя себя не слышать ее крик, не чувствовать боль. Когти ламии раздирали его спину и плечи.
– Обманщик! Обманщик, будь ты проклят!
Она изогнулась, из ее сомкнутых губ хлынула черная рвота.
Арриго же, не устояв на ногах, упал. Он лежал, ожидая смерти, смиряясь со своей участью – какова бы ни была она, – но ничего не происходило.
Он не знал, сколько прошло времени. Час? Два? Много больше? Силы возвращались. Раны ныли. И, значит, Арриго все еще был жив. Сумев подняться на колени, он взмолился Господу, прося за себя, и за матушку, и за ведьму, и за нее, проклятую Марию, влюбленную ламию…
Господь милосерден.
А Мария – мертва. На сей раз по-настоящему. Ее тело рассыпалось в прах, и в гробу не осталось ничего, кроме некогда нарядных одежд, кружева и золота, а еще – кинжала, застрявшего в куске сердолика. Сердце Марии окаменело.
Арриго взял в руки каменное сердце и, шатаясь от слабости, поднялся наверх. Он распахнул все окна в доме, позволяя ветру вычистить запах тлена, и, упав на пороге, уснул. Сколько времени он спал? Долго. Проснулся от голода – забытое уже чувство, как и сам вкус хлеба, и заплесневелого сыра, прогорклого масла, вина… Арриго казалось, что ничего вкуснее он в жизни не пробовал.
Он снова оживает?
Вода была мокрой и холодной. Тело его дрожало, болело, горели огнем рваные раны, и Арриго готов был плясать от радости, что он вновь способен ощущать боль или холод – обыкновенный, без могильного привкуса. Однако, чтобы остаться свободным, он должен был отдать последний долг.
Арриго отправился к ведьме. И та встретила его с улыбкой.
– Что ж, я вижу, ты сумел одолеть ламию, – сказала она, приглашая его войти.
Теперь Арриго ощущал запахи трав, горькие, сладкие, кислые, раздражающие и приятные, заполнившие жилище ведьмы. Здесь не было страшных вещей вроде черепов козла, летучих мышей, пауков и свечей из трупного воска, но имелось все то, что обычно имеется в лавке аптекаря.
