Вечером я слонялся по переулку и ждал Сережку. Шурка сидел у Петына. Он несколько раз звал меня послушать, какие новые песни поет Петын. Я не мог пойти, мне нужно было дождаться Сережку, встретить его, рассказать про Андрея Глебовича и предупредить насчет Гали.
Конечно, думал я, это еще не значит, что все Кириакисы наши враги. Может быть, он ничего плохого нам и не делает. Но тут ухо надо держать востро. Не зря же ему так нравится немецкая канистра, а то, что Левша подковал блоху, вызывает возражения. Кровь говорит. И ему, видите ли, не нравится, что блоха перестала прыгать. Он говорит, что это технически нецелесообразно. А зачем ей, собственно говоря, прыгать? Она же не живая. Наверно, в нем кровь говорит. Голос крови. Я где-то читал про это.
Потом я подумал, что Андрей Глебович работает на военном заводе. Хотя и арматурный, однако теперь-то военный. Он может знать тайны. Нет, твердо решил я, тут молчать нельзя. Я должен предупредить Сережку, рассказать всю правду. Он комсомолец, он лучше меня в этом понимает и сам работает на авиационном заводе. Пусть Сережка разберется, пусть поговорит с Галей, потому что Галя тоже комсомолка, потому что она ходит в госпиталь и хочет стать медсестрой.
А если и она думает, как ее отец? Если и она… Недаром же говорят, что яблоко от яблони недалеко падает.
Темнело, и становилось холодно. Возле подъезда никого не было.
В окнах спустились светомаскировочные шторы. Тихо. Только из деревянного домика, где живет Петын, изредка доносятся его голос и звон гитары.
Вдруг из-за церкви появились двое.
Я так и знал. Сережка Байков, как назло, шел вместе с Галей Кириакис. Неужели они опять случайно встретились в трамвае?
Так или иначе, а времени терять нельзя. Я пошел им навстречу. Я не знал, как с ними здороваться, и Галя опередила меня:
— Привет, Федя! Ты нас ждешь? Соскучился?
Я кивнул и трусливо пробормотал:
— Мне с Сережей надо поговорить. Наедине.
— Успеешь наговориться, — сказала Галя. — Почему к нам не заходишь? Отец говорил — ты ему зачем-то нужен. Зайди сейчас, а то он на работу уйдет.
— Спасибо. — Я ответил так, чтобы она поняла. — Большое спасибо. Я уже заходил к вам.
Галя положила мне руку на голову и заглянула в глаза.
Или потому, что она такая красивая, или еще почему — не знаю, но мне вдруг опять стало себя жалко.
— Мне с Сережкой поговорить надо. Он тебе все потом расскажет, — пробубнил я и отвернулся.
— Ну ладно, — сказала Галя. — Секрет есть секрет. Только ты не расстраивайся. Все будет хорошо.
Недаром мне себя стало жалко. Вот меня уже и другие люди жалеют.
Галя помахала Сережке рукой. Она как-то очень красиво помахала рукой. Наверно, ее в балетной школе научили. Она пошла вперед. Мы отстали.
— Что-нибудь срочное? — спросил Сережка.
— Да. Очень срочное и очень секретное.
— Долгий разговор?
— Долгий.
— Тогда пойдем ко мне, все подробно расскажешь. Мать нам мешать не будет.
Мать Сережки, тетя Клава, широколицая, незаметная, всегда молчаливая женщина.
— Здравствуйте, ребятки, — сказала она, отворив дверь. — Проходите, сейчас ужинать дам.
Сережка долго мылся. Мать возилась на кухне. Я сидел один, и мне захотелось есть. Сегодня такой день, что я и обедаю и ужинаю в гостях. Пообедал у Кириакисов и поругался с хозяевами. Не хватает только, чтобы я после ужина поругался с Сережкой.
Мы ели с Сережкой из одной сковородки. Картошка была поджарена на постном масле и заправлена луком. Запивали мы картошку сладким чаем. Тетя Клава не ела с нами. Она сидела, подперев голову кулаками, и смотрела на сына. За весь ужин она сказала только, что целый день простояла в очереди за мясом, но мяса ей не хватило.
— Война, мама, — ответил Сережка, будто мать сама этого не знала.
Когда сковородка опустела и чай был допит, Сережка посмотрел на меня и сказал матери:
— Нам с Крыловым поговорить надо. Вы извините, мама.
У них так в семье принято. Сережка и отца и мать называл на «вы».
Мы остались вдвоем, я долго не знал, как начать.
— Ну, — поторопил Сережка, — какие у тебя секреты?
— Я к тебе как к старшему товарищу, как к комсомольцу, — начал я строгим голосом. — Это вопрос-государственный. Только выслушай меня внимательно.
Сначала я рассказал про то, как у Кириакиса горела дача, и про то, что Андрей Глебович был совершенно спокоен. Будто это не его дача горит. Я честно признался, что тогда ничего не заподозрил. Просто подумал: вот какой спокойный человек! Я совершенно упустил из виду, что у него бабушка чистокровная немка, урожденная Штеккер.
Сережка нахмурился.
— Я понимаю, — сказал я, чтобы он не обиделся, — ты дружишь с Галей. Но ведь дочь за отца не отвечает.
— Давай, давай, — кивнул Сережка, — я слушаю.
Я сказал, что на мысль о симпатиях Кириакиса к немцам меня натолкнул Петын и, если бы не он, я до сих пор ходил бы развесив уши на просушку. Потом я вспомнил, как мы спорили с Андреем Глебовичем про Левшу, который подковал блоху, и что не зря ему не нравится этот замечательный рассказ. Наконец дошла очередь до сегодняшнего дня. Я рассказал, как он восторгался немецкой светомаскировочной фарой, как танцевал вокруг примуса, как восхвалял немецкий бидон под названием канистра.
— И главное, — дрожащим голосом закончил я, — он сказал: молодцы.
— Как он точно сказал? — спросил Сергей.
Я постарался вспомнить точно и повторил слова Андрея Глебовича:
— Он сказал, что немцы — молодцы. Понимаешь, Сережка, ведь он работает на очень важном заводе, а говорит, что немцы — молодцы. «Они в этом деле молодцы».
— В каком? — очень строго спросил Сергей.
— Нет, он сказал: «Они по этой части молодцы».
— По какой? — настаивал Сергей, и мне не понравилось, что он так настаивает на мелочах.
— По части изобретений, — сказал я.
— А ты как думаешь?
Я молчал, потому что никогда про это не думал.
— Ты думаешь — они дураки?
— Они хитрые. А он их восхвалял.
— Так, — сказал Сережка. — Значит, они в технике довольно хитрые. Можно даже сказать, что у них есть отдельные достижения. Так?
— Так, — искренне согласился я.
— А раз так, значит, то, что он хвалил их достижения и говорил о необходимости перенимать у них лучшее, не значит, что он их восхвалял. Так?
Теперь я не согласился:
— Если бы ты видел, как он вертел эту канистру перед моим носом!..
— А как ты вертел передо мной немецким погоном? — перебил меня Сережка. — И ведь ты выменял немецкий погон на нашу советскую авторучку.
