Читаем без скачивания Вентус - Карл Шрёдер

Затем поднялась, шипя и вращая конечностями. Джордан думал, что она нападет на него, однако механа, обогнув его, снова начала взбираться на кровать.

- Нет!

Джордан прыгнул на постель, подняв над собой шаль. С ужасом глядя на стеклянные шары и белый металл, он услышал за спиной сиплый шепот Мэй:

- Шаль!

Рука механы протянулась мимо Джордана, подняла Каландрию Мэй и швырнула ее в угол спальни, словно пушинку. Разбив при падении резной столик, Мэй осела у стены. Тварь бросилась к ней.

Но Каландрия уже стояла на ногах. Глаза и зубы ее блестели в слабом свете, струившемся из окна.

- Сволочь! - прошипела она.

Джордан так и не понял, кого она имела в виду - механу или его за то, что оставил ее без защиты.

Механа бросилась на нее, но Мэй увернулась и схватила обломок стола, размахивая им, как дубинкой. Она ударила нападавшую. Обломок разлетелся на мелкие кусочки. Механа-убийца упала на пол.

- Шаль! - вскричала Мэй.

Джордан спрыгнул с кровати и бегом метнулся к ней. Они вместе съежились под тонкой тканью. Джордану это казалось самоубийственным маневром. Но золоченая штуковина остановилась, вращая туда-сюда стеклянными шарами. Потом нагнулась, подняла обломок стола, еще один и еще, складывая деревяшки себе на руки. Она убирала помещение.

Леди Мэй со стоном сползла по стене. Джордан взял ее ладони и разжал их, ожидая увидеть разрезы до кости и поврежденные сухожилия. Порезы были, длинные и тонкие, на ладонях и на кистях, но совсем неглубокие. И рана у нее на шее тоже была поверхностной - кровь из нее почти перестала сочиться, хотя тонкая ночная рубашка вымокла и была покрыта бурыми пятнами.

- Как… - Джордан отдернул свою собственную руку. Мэй открыла глаза и слабо улыбнулась ему.

- Нет ни синяков, ни глубоких ран… Я ношу доспехи, Джордан, только не на коже, а под ней. Меня нельзя сильно порезать. А в крови у меня есть вещество, которое тут же помогает ей свернуться. Что же касается полета через комнату, то это… ерунда. - Она закашлялась. - Почти ерунда.

- Пойдемте отсюда, - сказал Джордан.

Мэй поглядела на золоченую механу, суетливо застилавшую постель.

- Да, пожалуй. Пойдем.

Они забрали из-под кровати ее одежду и башмаки. По пути к двери Мэй сказала:

- В следующий раз, когда тебе приспичит, сходи на горшок. Джордан начал было оправдываться, что горшка там не было, - и тут вдруг невольно представил себе, как золотистая тварь прячется под кроватью и сует ему в руки ночную вазу. К собственному ужасу, Джордан хихикнул. Что еще более удивительно, Мэй тоже прыснула со смеху. Они оба зашлись от хохота, и это было хорошо…

Армигер пытался открыть глаза. Что-то вернуло его в тело, в которое он не собирался возвращаться.

Глаза как следует не открывались. Веки высохли, как дубленая кожа, глазные яблоки под ними съежились.

Вокруг была тьма. Он по-прежнему находился в нише, замурованной, как и полагается, со всех сторон. Соседи его мертвы, и по идее, он должен был найти с ними общий язык - он тоже мертв.

Жизнь означала для него гораздо больше, чем одно это тело, так что выживание тела как такового было несущественно. Он был богом, созданным из живых атомов и вобравшим в себя энергию солнца. Разум его заключался не в отдельном мозге, но в гармоничной симфонии миллионов сознаний. Каждая вещь, которой он касался, открывалась ему во всех возможных ипостасях. И каждую вещь, на которую он смотрел, он видел насквозь, так что она была одновременно напоминанием обо всех остальных вещах. Всё для него было во всем, и он веками действовал решительно, не зная сомнений.

Его разбила наголову армия созданий, столь же безмозглых по сравнению с ним, как бактерии. Армию возглавляла женщина, и для нее он был лишь случайным препятствием, которое требовалось устранить. Когда она убила его, она даже представить себе не могла, что погибло создание, чей опыт превосходил опыт всей ее расы. На все вопросы, которые она могла бы задать, он ответил давным-давно. Но она была невежественна, и поэтому вся его мудрость пропала даром.

Тело Армигера не имело смысла без высшего «я». Тот факт, что оно все еще двигалось и дышало, не имел значения; душа, бывшая его сутью, более не существовала.

Но лежа здесь без чувств, в забальзамированной и иссушенной оболочке, Армигер продолжал думать. Он был замкнут в парализующем круге горя; все его мысли обращались к высшему «я», основе его существования, а поскольку оно исчезло, каждая мысль упиралась в тупик. Идеи и воспоминания наталкивались на этот барьер, и в мозгу у Армигера воцарился хаос, в котором ни одна мысль не могла сформироваться до конца и ни одна идея не выкристаллизовывалась в отточенную форму. Смутные кошмарные образы, непонятные воспоминания и монотонные фрагменты множились и отражались друг от друга. Эта плоть обратится в прах, но настоящее тело Армигера представляло собой нитевидную сеть, созданную нанотехнологией, которая могла жить веками. Как и отзвуки горя.

Поэтому ничто не имело значения и не могло потревожить его покой. Однако глаза его открылись.

Он почувствовал слабую вибрацию. Звук чьих-то шагов пробудил его. Кто бы тут ни шел, это было двуногое существо, с тем же ритмом шагов, что и у человека, хотя не исключено, что приближался один из механских стражников Вентуса, чтобы расчленить его.

Это не имело значения. Он попытался закрыть глаза, но они не повиновались.

Тем не менее он не мог не слушать, а шаги все приближались. К ним прибавилась еще пара ног, потом еще одна. Донеслись голоса. Люди стояли прямо напротив его ниши.

Душу Армигера, пребывавшую в хаосе, охватила ярость. Почему они не хотят оставить его в покое? Люди даже представить не могли, какую он испытывал боль. Они убили его; неужели теперь вернулись, чтобы надругаться над останками? В горле сжался комок, и, если бы у него остались легкие, он бы недовольно заворчал. Кулаки поднялись вверх, ударились о камень и, дрожа, опустились назад.

Гнев переполнял его. Он заглушил плачущие внутри голоса. Все внимание Армигера обратилось на стену, за которой раздался первый звук молотка.

- Он же генерал! У него не может быть никаких драгоценностей! - пробурчал Холт, настороженно оглядываясь по сторонам.

Старший из могильных грабителей, Эней, посмотрел на приятеля с добродушной насмешкой. Холт участвовал в ограблении парочки курганов возле Барендта. Операция состояла из походов по лабиринтам; предполагалось, что в центре каждого кургана находится могильный склеп. В одном случае им повезло, но склеп был давно завален. Они пробирались через глину и камни в душном туннеле при свете светлячков, привязанных к палкам конским волосом. Операция заняла несколько недель, но она того стоила, поскольку они нашли несколько слитков спекшегося металла, немного золота и нефритовый маятник.

Холт испугался тогда; теперь, впервые оказавшись в катакомбах, он, естественно, сдрейфил еще больше. Коридор здесь был узкий и с низким потолком, так что лампа Холта отбрасывала светлое пятно на пол и потолок, оставляя все остальное во тьме. Холт настороженно вглядывался во тьму, поскольку порой свет лампы отражался от скользких колонн, рядами шедших вдоль туннеля. Эней знал, на какие оптические фокусы они способны; он был здесь раньше. Если поддаться игре воображения, колонны превращались в людей, неподвижно стоявших вокруг.

- У него может быть все, что угодно, - сказал Эней. - Никогда не знаешь, что человек захочет взять с собой в могилу. В любом случае, поскольку он аристократ, у него должны быть золотые зубы.

Холт что-то пробурчал себе под нос. Корр, третий член команды, нетерпеливо помахал им из галереи. Его нетерпение было вызвано не страхом, а элементарным желанием поскорее закончить неприятную работу. У Корра не было воображения, он никогда не выказывал своих чувств и редко говорил. Эней не имел ни малейшего представления о том, как тот тратит деньги, добытые в могилах.

Они пошли к нему навстречу по туннелю.

- Где-то здесь… - произнес Корр.

Он махнул лампой, и по коридору заплясали тени. Корр просто хотел осветить им путь, но Холт наблюдал за пришедшей в движение тьмой со все возрастающей тревогой.

- Все в порядке! - сказал Эней, похлопав его по плечу. И добавил непринужденным тоном: - Такова наша работа. Мы здесь как дома.

Холт посмотрел на приятеля широко раскрытыми глазами. Эней хихикнул.

Это было почти правдой. Каждый раз, когда Эней заходил в подобный склеп, в нем боролись страх со злостью. Страх - естественная реакция; он до сих пор не мог привыкнуть к виду смерти. Но злость была сильнее, и ее вызывало социальное положение Энея - его семья утратила положение на одной из самых высоких ступеней в иерархии республики. Поворотным моментом в жизни мальчика был день, когда мать повела его смотреть на могильные курганы древних воителей.

- Твои предки похоронены здесь, - сказала она, показав на земляные насыпи, окруженные колоннами.