Случилось так, что Быстрая Молния натолкнулся на эту полоску равнины во время очередного короткого и бешеного спурта. Он больше не пытался перегнать ветер над головой, но он перегонял низовой ветер, поземку, и поэтому опережал свой собственный запах. Он бежал так быстро, что не успел заметить лакомую дичь, а Мистапус и его компания услыхали шум его шагов до того, как почуяли его запах. Глаза их внезапно распахнулись, подобно множеству фонарных заслонок, и в тот же миг они увидели перед собой Быструю Молнию. Быстрая Молния, в свою очередь, тоже впервые разглядел Мистапуса с толпой сородичей. Не было времени выбирать направление, и все двадцать жирных зайцев одновременно взметнулись в воздух, словно их подбросила спущенная пружина. Мистапус, праздничное имя которого было Lepus arcticus, совершил гигантский прыжок. Возможно, ему пришло в голову перескочить через Быструю Молнию, но он был тяжел, жирен и обременен годами и поэтому со всего размаху врезался, словно пушечное ядро, прямо в грудь Быстрой Молнии. Сила столкновения была настолько велика, что Быстрая Молния едва удержался на ногах. Мистапус шлепнулся с тупым громким стуком, потеряв от столкновения дыхание и весь здравый смысл. Его мощные задние ноги немедленно выпрямились снова наподобие сжатых пружин, и он совершил еще один прыжок — опять не тратя драгоценного времени на то, чтобы оглядеться. На сей раз он сломя голову врезался Быстрой Молнии в подреберье, и самый могучий из всех волков свалился, как кегля, сбитая пущенным шаром. С сердитым рычанием он вскочил на ноги, собравшись с силами, чтобы встретить неожиданного врага. Но Мистапус, или Lepus arcticus, уже исчез в ночи и гигантскими, двадцатифутовыми прыжками отсчитывал бесконечные мили бескрайних снежных равнин. Исчезли также все члены его компании.
Побежденный в состязании с ветром и сбитый с ног зайцем, Быстрая Молния на некоторое время почувствовал себя несколько обескураженным. Усевшись посреди аппетитно пахнувшего пространства, где Мистапус с сотоварищами переживали бурю, он искоса и подозрительно огляделся вокруг. Когда он отправился дальше, сама его смущенная поза, казалось, свидетельствовала о том, что он опасался, как бы кто из знакомых не видел его позорного поражения и не стал завтра распространять эту новость по всей округе. Одновременно в его сознании родилось и укрепилось твердое убеждение, что окружающий мир и различные явления в нем не всегда такие, какими кажутся. Возможно, те белые существа, с которыми он столкнулся, были вовсе не зайцами, а, скажем, полярными медведями. Ведь не Мистапус же, в конце концов, вышиб из него дух и свалил его с ног!
Хорошее настроение вернулось к нему, как только он продолжил свой путь. В течение следующего часа ночь опять изменилась. Ветер ушел из поднебесных высот. Северное Сияние в последний раз распахнуло и захлопнуло свой зонтик и собрало все краски в море слабого бледно-желтого свечения. Там, где царила буйная какофония звуков, теперь наступило беспредельное и нерушимое безмолвие. Низовой ветер, поземка, до сих пор едва ощутимый, переменился и потянул с северо-запада. Странствия Быстрой Молнии удалили его на двадцать миль от стаи и завели далеко в глубь полярной пустыни. Теперь он изменил свой курс в сторону, откуда дул слабый низовой ветерок, и направился к побережью. Пламя первых бурных радостей погасло, и все дикие инстинкты, четкие и настороженные, вернулись к нему опять. Его чувствительное обоняние тщательно ловило ночные запахи по мере того, как он продвигался вперед. Во всех его движениях сквозило ожидание, предвкушение необычного; однако в течение долгого времени ни намека на что-либо новое он не уловил. Он добрался до неровного, загроможденного ледяными завалами берега моря и пробежал вдоль него одну или две мили. Он очутился в новой, неизвестной стране, поэтому через каждые триста-четыреста ярдов он делал остановку, прислушивался и принюхивался к ветру, долетавшему со всех сторон. Затем перед ним внезапно открылась глубокая чашевидная впадина посреди равнины, полого спускавшаяся прямо к берегу замерзшего океана.
Едва он остановился на краю этой чаши, как в его мозгу, словно переданное беспроволочным телеграфом, пронеслось мгновенное известие. Там что-то было — в той тускло освещенной ложбине, — чего он не мог разглядеть. Дрожь возбуждения пронзила все его тело. Он замер в ожидании, неподвижный, как скала, отчаянно пытаясь перевести восприятия органов чувств в зрительный образ того, что находилось там, внизу, под тихим сиянием месяца и звезд. Ему это не удалось, и он принялся медленно спускаться вниз. Он делал это так осторожно, что прошло четверть часа, прежде чем он спустился в узкую долину, протянувшуюся вдоль берега. И тогда он увидел то, что было спрятано здесь под белым звездным туманом.
Это было эскимосское иглу. Он не впервые видел этот тип человеческого жилья. Он всегда избегал их, поскольку иглу сочетались в его сознании с дикими тварями в виде натренированных и натасканных собак-медвежатников и с людьми, готовыми к нападению. Иглу не обладали приманчивыми чарами, подобными тем, какими обладала хижина белого человека на краю далекой ледниковой расселины. Но сегодня что-то задержало его. Это что-то ощущалось в воздухе. Оно ощущалось в безмолвии. Оно было в пустой бесприютности узкой прибрежной долины. И это что-то неотвратимо влекло его все ближе и ближе к иглу.
Небольшое, построенное из ледяных блоков, смерзшегося снега и кусков плавника — прибитых к берегу останков кораблекрушений и морских трагедий, — иглу напоминало высокий сугроб или гигантский старомодный улей, выкрашенный в белый цвет. Дверь его была длиной около пятнадцати футов. В сущности, эта дверь представляла собою туннель изо льда и снега около трех футов в диаметре, сквозь который эскимосы-хозяева должны были ползком добираться до единственной большой комнаты в своем доме. Благодаря расположению дверного отверстия на расстоянии пятнадцати футов от этого жилого помещения основной холод удерживался снаружи, а тепло, выделяемое человеческими телами и фитилями из сухого мха, горевшими в тюленьем жире, сохранялось внутри. Такое устройство действовало наподобие примитивного термоса: когда температура в иглу повышалась до пятидесяти градусов и дверь была плотно завешена, то в нем становилось даже жарко, и тепло это сохранялось довольно долго, особенно если в иглу находились люди.
Завеса из невыдубленной тюленьей кожи сейчас была плотно затянута. Но все, чем руководствовался Быстрая Молния в своих поступках, говорило ему о том, что в иглу нет ни собак, ни людей. Их запах не ощущался в воздухе. Вокруг на снегу виднелось множество следов, но они были старыми. Быстрая Молния подошел еще ближе. Что-то притягивало его сюда вопреки всяким инстинктам и чувству предосторожности. Три, четыре, пять — много раз обходил он вокруг иглу и в конце концов остановился, почти уткнувшись носом в задернутую трехфутовую дверь в туннель. Он вытянул шею и принюхался к образовавшейся узкой щели. Густые запахи людей и животных нахлынули на него. И с этими запахами донесся звук, который заставил его отпрянуть и заскулить, запрокинув голову к небесам. В глазах у него появился странный, необычный блеск. Он отбежал на сотню шагов по своим прежним следам и снова вернулся к иглу. Опять он принюхался к запахам и снова услышал звук. Он задрожал. Он заскулил. Зубы его могучих челюстей застучали. Через двадцать поколений волков к нему воззвал голос — голос существа, которое доверяло ему, и играло с ним, и любило его в течение бесчисленных лет еще до Рождества Христова; голос живого создания, у чьих ног собаки замирали в благоговейном восторге, за кого они дрались и кого защищали во все времена. В темном иглу в конце туннеля плакал ребенок!
