меры против преступников мысли и саботажников, возможно, он возмущался зверствами евразийских солдат, возможно, он превозносил Большого Брата или же героев сражений на Малабарском фронте, — впрочем, какая разница? Что бы он там ни говорил, было совершенно ясно, что каждое его слово — стопроцентная благонадежность, стопроцентный Ангсоц. Уинстона охватило странное чувство, пока он наблюдал за этим безглазым лицом, за этими быстро двигающимися вверх и вниз челюстями, — это не человек, а какой-то манекен. И слова эти рождались вовсе не в мозгу, а прямо в глотке. И все, что выходило из его глотки, хотя и состояло из слов, не было речью в подлинном смысле. Это были звуки, лишенные сознания, как утиное кряканье.
Сайм молчал и чертил ложкой какие-то узоры в луже на столе. Голос за соседним столиком продолжал крякать. Шум вокруг не заглушал это быстрое кряканье.
— На новоязе есть слово, — сказал Сайм, — не уверен, что ты знаешь его, — «раскрякаться». Интересное выражение, одно из немногих, что имеют два противоположных значения: если употребить его по отношению к противнику, оно несет оскорбительный смысл, а если по отношению к кому-нибудь, с кем ты согласен, — похвальный.
Сайма несомненно испарят, снова подумал Уинстон. Он подумал об этом с грустью, хотя хорошо знал, что Сайм презирает его, не слишком любит и вполне способен разоблачить как преступника мысли, если только будет какой-нибудь повод. С ним что-то было не так. Чего-то ему явно не хватало — благоразумия, равнодушия, спасительной глупости. Нельзя сказать, что Сайм неблагонадежен. Он верит в принципы Ангсоца, обожает Большого Брата, ликует при известиях о победах, ненавидит отступников, искренне, с рвением, по-современному ненавидит, до чего далеко рядовому члену Партии. И все же за ним всегда идет дурная слава. Он говорит о таких вещах, о которых лучше помолчать, он слишком много читает, слишком часто бывает в кафе «Под каштаном», где собираются художники и музыканты. Никто не запрещает посещать его, но над этим кафе повисло какое-то проклятие. Там собираются снятые со своих постов руководители Партии перед тем, как их окончательно вычищают. Много-много лет назад там, говорят, видели самого Гольдштейна. Нетрудно предсказать судьбу Сайма. И тем не менее не приходится сомневаться: если Сайм догадается, хотя бы на секунду, об истинных мыслях Уинстона, он немедленно выдаст его Полиции Мысли. Конечно, так поступит и любой другой, но Сайм в первую очередь. Потому что ортодоксальность — это больше, чем рвение, это — рефлекс.
— Смотри, — поднял глаза Сайм, — сюда идет Парсонс.
Он сказал это таким тоном, словно хотел добавить: этот проклятый дурак. Действительно, к их столику пробирался сосед Уинстона по Дому Победы — Парсонс, похожий на бочонок, блондин среднего роста с лягушачьим лицом. К тридцати пяти годам он уже наел брюшко и складки на холке. Однако движения его были по-мальчишески проворными. Весь он походил на маленького мальчика, который вдруг стал взрослым. Даже стандартная форма члена Партии не меняла впечатления — казалось, что он одет в синие шорты, серую рубашку и красный галстук детской организации Сыщиков. При виде его почему-то сразу вспоминались пухлые детские коленки, рукава рубашки, закатанные на пухлых коротких детских руках. Впрочем, Парсонс действительно любил появляться в шортах, когда представлялся случай во время турпохода или спортивных соревнований.
— Общий привет! — весело бросил Парсонс, усаживаясь за их столик.
Резкий запах пота шибанул Уинстону в нос. Капельки пота выступали на розовом лице Парсонса. Его способность потеть была необыкновенной. Например, по мокрой ручке ракетки в Общественном Центре можно было догадаться, что сегодня здесь в настольный теннис играл не кто иной, как Парсонс.
Сайм вынул листок бумаги с длинной колонкой слов и принялся изучать их. В руке он вертел чернильный карандаш.
— Нет, ты только посмотри на него, — сказал Парсонс, толкнув локтем Уинстона. — Работает даже во время обеда. Во дает! Чего там у тебя, старина? Наверняка слишком умное для моих мозгов. Смит, старина, я ищу тебя повсюду. Ты забыл заплатить мне взнос.
— Это какой взнос? — спросил Уинстон и машинально полез в карман за кошельком. Около четверти оклада уходило на различные добровольные взносы. Их было такое множество, что все невозможно упомнить.
— На Неделю Ненависти. Я казначей нашего квартала. Мы стараемся изо всех сил. Устроим грандиозное зрелище, и я буду не я, если на нашем старом Доме Победы не будет больше флагов, чем на любом другом доме нашей улицы. Ты обещал мне два доллара.
Уинстон нашел две смятые грязные бумажки и протянул их Парсонсу. Тот взял их и маленькими аккуратными буковками малограмотного сделал соответствующую запись в своей книжечке.
— Кстати, старина, — сказал он. — Я слышал, мой сорванец стрельнул в тебя вчера из рогатки. Я выдрал его за это как следует. Даже сказал, что, если он сделает это еще раз, я отберу у него рогатку.
— Я думаю, — сказал Уинстон, — он очень расстроился, потому что не мог пойти посмотреть казнь.
— Это точно. Он все понимает правильно. Правда? Оба они хулиганы, но все понимают правильно! В мыслях у них только Сыщики и война. Знаешь, что сделала моя девчушка в прошлую субботу? Ее отряд ходил в поход по Беркхамстедскому шоссе. Она подговорила еще двух подружек, они отстали от группы и весь вечер следили за мужчиной, который показался им странным. Они два часа шли за ним через лес, а когда пришли в Амершем, сдали патрулям.
— Зачем они это сделали? — изумленно спросил Уинстон.
— Малышка убеждена, — ответил Парсонс с восторгом, — что это вражеский агент. Быть может, его сбросили на парашюте. Как ты думаешь, что ее натолкнуло на эту мысль? Она заметила, что на нем были странные ботинки. Она никогда не видела таких ботинок раньше. Поэтому он, возможно, иностранец. Какая сообразительность для семилетнего ребенка, а?
— Что стало с тем человеком? — спросил Уинстон.
— Ну, этого я, конечно, не знаю. Но я не удивлюсь, если его… — Парсонс изобразил, как он прицеливается из винтовки, и щелкнул языком.
— Отлично, — резюмировал Сайм, не поднимая головы от своего листочка.
— Конечно, мы не можем рисковать, — покорно согласился Уинстон.
— Чего тут скажешь — война, — кивнул Парсонс.
И, будто подтверждая все это, звук трубы поплыл из монитора над их головами. Однако монитор объявил на этот раз не о военной победе, а передал сообщение Министерства Изобилия.
— Товарищи! — прокричал страстный юный голос. — Внимание, товарищи! Передаем сообщение о замечательной трудовой победе. Мы выиграли битву за увеличение продукции. Подведены итоги нашей работы, и они показывают, что выпуск всех потребительских товаров достиг такого уровня, что уровень жизни возрос не
