Отец стал собирать по лагерю артистов. Погибал один скрипач — он ему собственноручно сделал скрипку: у лошади из хвоста надергал волос. Только очень боялся, что лошадь его лягнет. Смычок, правда, был дугой, и дальше первого ряда не слышно было. Но все равно это была Скрипка. И человек тот ожил и выжил.
Он собрал всех, кто хоть что-то мог «изобразить»… Кто-то бил чечетку, кто-то читал стихи… Один молодой журналист из Харькова написал в стихах композицию «Днепр бушует» об освобождении от немцев города Киева. Ему кто-то шепнул, что к празднику освободят Киев. И папа ее поставил. И вот их везут на концерт, а Киев не освобожден. Журналист заволновался: «Нас же расстреляют!» Тогда они стали на ходу все переделывать. Началась торжественная часть, а они все еще судорожно переделывают… Недруг в конце торжественной части вышел человек и объявил: «Только что получено сообщение, что доблестные войска Красной Армии освободили город Киев! Начинаем художественную часть!»
Отец быстро вернул композицию «Днепр бушует» в «освобожденное» русло. Это был самый большой его успех! Ему после этого дали театр. Магаданский. Он ставил спектакли. Массу спектаклей.
Травиата
Когда папа стал работать режиссером в театре, ему предложили поставить «Травиату».
— Как же можно поставить «Травиату» без хора?! — пытался объяснить отец лагерному начальству.
— Не волнуйся, скоро в наш лагерь доставят эстонский хор в полном составе, — «успокоили» они его.
Ему нагнали разных артистов и артисток — из лагерных и вольных.
Как-то он шел по фойе, а мама стояла у колонны и пела: «Я гибну как роза…» Он шел-шел, остановился, сел на банкетку, потом вернулся и сказал: «Вы знаете, я ведь давно не слышал шелеста листьев, пения птиц. Ваш голос вернул меня к жизни. Я верю, что искусство и любовь вывезут человека в любой ситуации». Мама и папа познакомились…
Он стал репетировать «Травиату» с артистами и заключенными. Заключенных водили утром под конвоем на репетицию, потом — под конвоем в лагерь. Потом — на спектакль. И отец влюбился безумно в маму. У них было много конфликтов, потому что она всегда была дебелая, пышная. А он был прогрессивный режиссер, ученик Мейерхольда: если гибнешь от чахотки — обязана светиться… А еще он оркестр поставил за ее спиной. Мама сказала, что «в этой сумасшедшей опере, где я не вижу дирижера, не буду петь». А он сказал, что «если вы так будете выглядеть, чахоточная Травиата, то я вообще повешусь». У них был огромный успех. И папа заявил маме: «Знаешь, Дуся, я написал начальнице лагеря письмо, как Вольтер Екатерине Второй. О нашей любви». Мама ахнула: «Идиот!!! Теперь нас вообще уничтожат!» И была права. Их поставили перед всем лагерем, заключенных посадили на корточки. И объявили о моральном разложении певицы Зискинд и режиссера Варпаховского.
Потом отца послали в какой-то лагерь, в котором мало кто выживал. Слава Богу, он не доехал: полетели шарикоподшипники в машине. Его подобрали актеры и из сломавшейся машины срочно засунули, спрятали в больницу — так он и спасся.
А маму посадили в карцер. У нее началась какая-то жуткая болезнь — ее всю свело. Тогда ее выпустили и отправили в пошивочный цех. Их разлучили, и для нее наступил конец света.
Но однажды — женщин вели в лагерь в шестидесятиградусный мороз и какой-то идиот конвоир все издевался, заставляя их разобраться по пять (женщин было тринадцать), — мама вдруг услышала, как кто-то поет: «Покинем мы край, где так страдали…» Она подумала, что это радио. И тут увидела, что у забора, подняв воротник, спиной к разводу стоит папа. «И я поняла, что его вернули». Он проводил ее до ворот женского лагеря. «Я заснула счастливой. Он жив».
Донос на «Реквием»
Отец сделал концерт с использованием лубка. В одном из номеров женщину играл мужчина.
Вадим К., певец — он к этому времени жил в Магадане на вольном поселении — написал донос: что лубок — это издевательство над советской деревней. А прозвучавший в этом концерте «Реквием» Моцарта преподнес в «органы»… как сигнал для Америки к войне против Страны Советов. А это уже — военный трибунал. И мама собирала для отца документы — когда и где использовался «Реквием», что это передовое классическое произведение, а лубок — это история России… А папа сказал на суде, что он работает на нормального зрителя, а не на педерастов (певец имел определенную ориентацию). И военный трибунал его оправдал. Это был редкий случай! Хотя в одиночке год продержали. А несколько человек, они по другому делу проходили, по вине К. получили десять лет. К. очень многих посадил. Поэтому и не возвращался с Колымы. У него совесть была нечиста.
После этой одиночки родилась я. Пришел, увидел и… родил.
Мама в пургу на животе ползла, переставляя перед собой корзину с передачей, потому что ветер сшибал с ног. Сидела часами на морозе, чтобы ее к нему пустили. У них любовь бешеная была. Отец ревновал ее страшно. Один раз он записку написал, закатал в одежду шариком и передал: «Кто мой заместитель?» Она ответила: «У тебя нет заместителя». Эту их переписку перехватили. Решили, что открыли новый заговор. Маме устроили допрос. Она, краснея, объяснила: он имел в виду заместителя в постели… А лагерные начальники уже готовили себе новые звездочки на погонах…
Аня еще много интересного рассказала мне о своих родителях. К сожалению, все эти рассказы в одну мою книгу не помещаются…
Цасцесёх
В небольшой роли в «Суете сует» снялся Леня Куравлев. Он сыграл громогласного, веселого и доброю ухажера, который помогает Марине Петровне отвлечься от тоски и одиночества.
Мы с ним познакомились на картине «Поздний ребенок».
Постановщиком этого фильма был талантливый и интеллигентный Костя Ершов, увы, покойный. Художником — театральный художник Давид Боровский. Я тогда была приставлена к нему в качестве ассистента по реквизиту.
От той картины у меня остались самые светлые воспоминания. Я доставала для Давида любой немыслимый реквизит — вроде пяти блюд «под старину» или роз кораллового цвета. И сейчас, если мои ассистенты по реквизиту говорят, что чего-то нельзя достать, я отвечаю: можно. И я за это отвечаю!
У нас был старенький и очень смешной реквизитор. Он не выговаривал все буквы алфавита, отчего скатерть превращалась в «шкакеть», чистый в «цисти», розы в «този», тюль в «тул», и, наконец, режиссер — это уже была его собственная, им изобретенная шутка — в «цасцесёх».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
