обратив на меня внимания, скрылись в кинотеатре. Настроение мое безнадежно испортилось. Билет я отдал какой-то девушке. Я забыл о весне. Не слышал ни веселых трамвайных звонков, ни беспечного людского говора.
Почему-то выплыло в памяти слово «работяга». Это я — работяга, слесаришка в замасленной спецовке… Семка лучше? Конечно. У Семки батя — крупный начальник, Семка ходит щеголем, умеет говорить деликатненькие словечки. С ним, конечно, Лене интересней… Ну и пусть!
Около часу печально слонялся я по улицам. Забрел в квартал молодежных общежитий, где жил Костя Бычков. Зайти?
Комната, в которой жили Бычков, Стрепетов и еще два каких-то парня, была маленькой. Обстановка простая: кровати, тумбочки, стол, полдюжины простых стульев. На окнах простенькие, не первой свежести занавески. Над кроватями — дешевенькие бумажные коврики производства рыночных художников, с такими же дешевыми рисунками, нарисованными малярными красками. В рамках фотографии, пара цветных плакатов вместо картин и старенькая гитара.
За столом сидели Костя, Миша Стрепетов и незнакомый парень. Костя обрадовался моему приходу.
— Знакомься, мои друзья.
Парень — высокий и плечистый, с крупным скуластым лицом и вьющейся темной шевелюрой — назвался Василием. У него широкие толстые ладони. Мою руку сжал сильно, до хруста. Движения у него замедленные, ленивые, сила чувствовалась в нем недюжинная. Он походил на кузнеца-мастерового с широкой лентой на лбу, такого я видел в какой-то книге.
Костя принял от меня пальто, положил на кровать. За стол сел рядом. Появилось две бутылки водки, колбаса, квашеная капуста. Кажется, в гости забрел не вовремя. Сказал, что забежал на минутку, тороплюсь, но Костя ничего не хотел слышать.
— Успеешь! Мы с тобой ни разу не пили еще! Закусочка у нас, правда, неважнецкая, но другой нет.
Костя раскупорил бутылку, разлил водку по четырем граненым стаканам.
— Я не пью! — заявил Мишка.
— Бросил?
— Бросил. Окончательно и бесповоротно.
— И давненько?
— После последнего раза ни разу не пил.
Я прыснул со смеха. Костя поднял свой стакан.
— Ну, будем здоровы! — Он залпом выпил водку… Я удивился его лихости: здорово пьет! А Костя подмигнул:
— Давай, давай!
Ребята не пили, ждали пока я выпью. Василий добродушно ухмыльнулся и укорил:
— Э! Да ты, паря, кажись, и водку пить не умеешь. А еще работяга!
Дальше отказываться было неудобно. Я собрался с духом и выпил. Рот обожгло горечью. Я быстро принялся закусывать колбасой и капустой. Вскоре почувствовал приятное хмельное кружение.
— Слышь ты, Костя, — сказал Василий, — у нас поговаривают, будто расценки того, резануть хотят. И понятно. Производительность высокая! Я говорю пацанам: куда проценты гоните? Себе же по карману бьете. Они смеются. Комсомолия!
— Видел его! — встрепенулся Мишка. — Отсталый ты, темнота! Тебе условия труда облегчили?
— Чего?
— Того! — На твоем станке внедрили пневматику? Внедрили! Время на операцию сократилось? Сократилось! А он, видите ли, хочет за счет государства длинные рубли заколачивать! Спроси тебя — хочешь в коммунизме жить? Хочу, скажешь, кто не хочет работать мало, а получать много! Так работай же на совесть.
— Выискался оратор-агитатор! — пробасил Василий.
— Хо! — усмехнулся Мишка. — Знаешь, Костя, как Ваську разрисовали в цехе? «Бокс» вывесили, в нем нарисовано — пьяный обнимает столб, на нем часы показывают половину девятого, и внизу Васькина фамилия красуется. Умора!
Василий недовольно нахмурился.
— Закройся, вобла! — зло выругался он.
— Ну-ну! Я попрошу несоюзную молодежь выражаться помягче.
Костя молча слушал, потом бесшабашно вскинул голову.
— Бросьте вы! Давайте лучше еще выпьем!
Он раскупорил вторую бутылку, и мы снова выпили.
Ребята закурили, я тоже взял папиросу, неумело помял в пальцах. От табачного дыма захватило дыхание, и я долго кашлял.
Костя поднялся, с шумом отодвинул стул.
— Скучно живем, братцы, вот что я скажу. Разве это житуха? Ну, вот ты — комсомолец, — обратился он к Мишке, — а чем ты лучше меня живешь? Ничем. Живем как-то так, ни вашим, ни нашим.
Костя снял со стены гитару.
— Ты, Василь, говоришь, расценки резануть хотят, — продолжал он. — А если и не резанут, так тебе что от этого, легче будет? Все равно деньги пропьешь. И я пропью. На что они мне? Я не могу, когда у меня лишние гроши в кармане лежат. Они мне мешают! Вообще я так скажу: деньги — это вред, они портят человека… Вот, говорят, при коммунизме денег не будет; продуктов, одежды и прочего вдоволь, бери, сколь хочешь. А мне и сейчас денег хватает и на жратву, и на шмотки. Много не надо. Так в чем же разница?.. Нет, мне коммунизм совсем другой нужен, чтоб не скучно было. Ну, чтоб жить, попросту говоря, интересно, и чтобы обо мне… — Костя запнулся на слове. — Ну, чтобы обо мне хоть кто-нибудь вспомнил. Жил, мол, такой человек, Костя Бычков. А так… скучно живем, братцы. Другой раз подумаю — к чему живу? Кому она нужна, жизнь-то моя? Никому! Ну, да ладно. Споем, что ли!..
Костя рукавом смахнул пыль с гитары, взял несколько пробных аккордов. Часто перебирая струны, запел:
Жил один скрипач,
Молод и горяч,
Разливая звуки звонкой скрипки.
Но она ушла,
Счастье унесла,
Все прошло в одной ее улыбке.
Пел Костя сердечно, мягко, с душой. В голосе слышалась тоска, сладкая, манящая, волнующая. Я молча слушал его и думал о Лене…
Плачь, скрипка моя, плачь!
Расскажи, как на сердце тоскливо.
Расскажи ты ей
О любви моей.
Может быть, она с другим счастлива.
Словно обо мне пел, о моей неудавшейся любви. Я откинулся на спинку стула, мысли путались в голове. Стало жарко. Лица ребят стали нечеткими, расплывчатыми. Я уже не прислушивался к их разговорам, сидел в полудреме, ничего не соображая.
Когда я очнулся, то не мог понять сразу — где я? Что произошло?
Кругом темно. Кое-как различил знакомые очертания нашей комнаты. Приподнялся на локте. Ломило виски, во рту пересохло. Пошатываясь, пробрался на кухню, напился и вернулся в постель. Напротив, облокотившись рукой на подушку, сидел в своей кровати Женька и смотрел на меня широко раскрытыми глазами.
— Что ты не спишь? — спросил я шепотом.
Женька боязливо покосился на меня и юркнул под одеяло.
И я вспомнил все по порядку — кинотеатр, Лена. Потом у Кости… Костя играл на гитаре и пел… Пили, а сколько — я не помнил.
Я представил, как меня, еле державшегося на ногах, привели домой товарищи, и стало очень стыдно. Перед матерью. Перед Женькой. Перед соседями. Перед самим собой. Что подумала мама, когда увидела меня в таком состоянии?!
Почему?! Почему так случилось? Лена?.. Ну и что?
