Интересы общего дела не были тут доминирующими, как в Черновицах. Здесь было полно клик и группировок. Каждый думал только о себе, другого считал врагом, которого надлежало уничтожить. Сплетни и клевета стали оружием, постоянно и широко применявшимся. Посольство существовало само по себе, консульство и военный атташат — тоже сами по себе. Всюду царило самоуправство, процветала протекция.
Однако картина была бы односторонней, если бы я чернил всех поголовно. Конечно же, встречались люди, готовые к самопожертвованию и полные энтузиазма, рвавшиеся в бой и потому жаждавшие любым путем пробраться во Францию, чтобы вновь встать в ряды борющихся, а не прозябать здесь в праздности. Но я должен подчеркнуть, что это были главным образом люди неизвестные, выходцы из так называемых низов, а не представителя знати, занимавшие высокие и почетные посты.
Получив документы на себя и на автомобиль, я пошел к военному атташе доложить о своем отъезде. Показал документы и попросил дать мне направление прямо в Париж, чтобы как можно скорее представить доклад главному командованию. На этот раз препятствий мне уже не чинили. Подполковник Закшевский вручил мне направление к начальнику штаба Верховного командования полковнику Кендзеру.
Попрощавшись со знакомыми, 19 ноября 1939 года вместе со Стефаном Богдановичем, а также каким-то господином, фамилию которого не помню, и двумя дамами — Геленой Новосельской и Яниной Бжеской — я сел в автомобиль. Дамы были представительницами именно той немногочисленной группы женщин, которые желали работать на общее благо и переносить ради этого все трудности и лишения. Обе были очень милые, симпатичные, полные энтузиазма женщины. С первого дня пребывания в Румынии, они, как и любой честный поляк, хотели выполнить свой долг до конца.
Итак, Бухарест остался позади. Автомобиль шел отлично, и мы быстро мчались навстречу почти полной неопределенности.
На следующий день пересекли румыно-югославскую границу. В живописнейших горах Югославии уже выпал снег, доставивший нам кое-какие хлопоты. Миновали Белград, Загреб, и под вечер 22 ноября нашему взору предстала незабываемая, полная очарования панорама Триеста: город, распростершийся в долине у самого подножия гор, буквально утопал в море огней.
В Триесте мы заночевали, а на следующий день через Венецию, Северные Апеннины и Итальянскую Ривьеру доехали до французской границы, откуда послали в Париж телеграмму о своем прибытии. Утром пришел ответ, из которого явствовало, что Верховный Главнокомандующий находится в Лондоне, но приказал мне явиться прямо в Париж.
Мы двинулись в дальнейший путь через Марсель и вечером того же дня приехали в Париж.
Первая цель моего путешествия была осуществлена.
В Париже остановились в маленьком чистеньком отеле на бульваре Осман. На следующий день рано утром, отдохнувший после утомительной и полной впечатлений поездки, я вышел в город с намерением отыскать местопребывание наших властей. Правительство и верховное командование располагались тогда в красивом отеле «Регина», который находится почти в сердце Парижа, рядом с Лувром и площадью Согласия, невдалеке от Вандомской колонны. Перед самым отелем стоял небольшой памятник Жанне д'Арк. В гостинице я спросил, где находится начальник штаба Верховного командования полковник Кендзер. И был поражен, увидев те самые, так хорошо знакомые мне физиономии генералов и офицеров периода досентябрьской Польши, весь этот санационный антураж. Было видно, что и здесь санация хорошо себя чувствовала.
Приема у начальника штаба пришлось ожидать довольно долго. Как оказалось, они и здесь никогда не имели времени. Я с любопытством разглядывал окружающих, прислушивался к разговорам и частично принимал в них участие. Вскоре банальный разговор перешел в оживленный общий обмен мыслями и взглядами о Польше и о сентябрьской кампании. Хотя сентябрьская катастрофа была еще свежа в памяти, я мог заметить, что понимание ее причин уже отчетливо вырисовывалось как в сознании тогдашнего правительства, так и у людей из польского общества, не боявшихся мыслить самостоятельно.
От дискуссии отвлек меня адъютант начальника штаба, проводивший меня в кабинет своего шефа. За столом сидел небольшого роста симпатичный, еще не старый полковник. Я представился ему. Он указал мне на кресло. Мы сели, и полковник засыпал меня вопросами, касающимися положения в Польше. После часовой беседы он предложил мне написать подробный рапорт. Предупредил, что я буду докладывать верховному главнокомандующему, когда тот вернется из Лондона, и министру по делам Польши генералу Соснковскому. Точной даты не назначил, но высказал предположение, что это произойдет дня через два-три. На прощанье расспросил, как я устроился, не нужно ли мне чего и т. д. Дал мне ряд указаний и товарищеских советов.
В ожидании приема у Верховного Главнокомандующего я часами бродил по Парижу. Почти ежедневно заглядывал в министерство по военным делам, где работал Сикорский, хотел по возможности ближе познакомиться с его окружением. Постепенно все больше узнавал людей как из правительства и главного штаба, так и из непосредственного окружения Сикорского. Внимательно присматривался к их работе. Рапорт был написан уже давно, и я почти неделю имел возможность всесторонне наблюдать за происходящим вокруг.
Велико было мое удивление, когда во время беседы с начальником 2-го отдела штаба подполковником Тадеушем Василевским я увидел на его столе свой дословно переписанный рапорт, подписанный им и адресованный министру Соснковскому. Видимо, я, как поручик, был слишком маленьким человеком, чтобы подписывать свой собственный рапорт.
С возмущением приходилось наблюдать, как наша эмиграция уже в первые месяцы после разгрома проявляла былую строптивость. Я вновь видел увивающихся около государственной кормушки людей из числа тех, кто безнадежно скомпрометировал себя во время сентябрьских событий, кто бесспорно был повинен в одном из позорнейших поражений в нашей истории.
Это был верный признак того, что наши лидеры опять не отвечают уровню стоящих перед ними задач, которые требовалось решать на каждом шагу и без проволочек, чтобы спасти Польшу и ее будущее.
Так, изучая людей и их взаимоотношения в новых условиях, я дождался наконец аудиенции у генерала Соснковского, которая была назначена на 1 декабря.
С Соснковским я раньше не был знаком. В Польше его не видел и как-то никогда с ним не соприкасался. Знал кое-что о нем лишь понаслышке и из прессы.
Предполагалось, что я пойду к нему на прием в сопровождении офицеров его штаба — полковника Багинского и полковника Демеля. Так как мне сказали, что генерал будет расспрашивать о положении в Польше, я, готовясь к визиту, делал себе заметки и систематизировал свои вопросы, чтобы вернуться в Польшу с самыми точными инструкциями правительства. Около восьми вечера я прибыл в резиденцию Соснковского и доложил о своем прибытии дежурному офицеру. Меня ввели в большой зал, где шесть человек что-то срочно переписывали на пишущих машинках. Здесь мне надлежало ждать. Вопреки предположениям, ждать пришлось недолго. Через минуту меня пригласили в следующую комнату, в которой уже находились полковники Багинский и Демель. Через несколько минут к нам вышел высокий и представительный пожилой господин в штатском. Его движения, однако, выдавали в нем военного. Мы встали, приветствуя вошедшего. Это и был генерал Соснковский. Когда я представился, мы сели за стол. Я сидел напротив Соснковского, присматривался к нему. Он был почти совсем седой. Со спокойного, симпатичного лица на меня смотрели темные, потухшие, как бы очень усталые глаза. Между генералом и мною завязался разговор, в котором оба полковника не участвовали; они были лишь немыми свидетелями беседы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
