мягко отговаривать, кого-то увещевать. Кроме того, дорога предстояла дальняя и нелегкая, и поэтому предпочтение оказывалось все же крепким и молодым мужчинам. Набралось уже около ста двадцати паломников, когда Элиоз решил, что пора сообщить Лонгину, что караван паломников готов отправиться в путь и назначить день отъезда.
День этот выдался теплым и солнечным. Уже с вечера многие собрались во Мцхета, где на постоялых дворах или у своих знакомых дожидались утра. Элиоз последние дни перед отъездом жил у молодого Симона, который тоже отправлялся в Иерусалим. Он хотел не только побывать на празднике Пасхи, но и устроить какие-то свои дела. Сидония с матерью, как и многие другие близкие паломников, за день до отъезда спустились во Мцхет и остались на ночь у старого Симона.
В ночь перед отправлением каравана Элиоз и Симон ночевали уже на постоялом дворе, откуда должен был на утро уйти караван.
Подготовка каравана казалось бестолковой и шумной. Но все это было не так — каждый знал свое дело, свое место в караване. И вот наступило время прощания с близкими. Ждали только Лонгина и его воинов. К тому времени, когда караван уже выстраивался в дорогу, подъехал Лонгин. Утреннее солнце золотило его доспехи, шлем, наплечники, оружие. Когда он на прекрасном вороном коне подъехал к Элиозу, многие залюбовались его статной складной фигурой. В это время Сидония подбежала к Элиозу, в последний раз попрощаться с братом, уже сидевшем на коне. Она не видела никого, она была занята своими мыслями. Стройная, тонкая, с рассыпавшимися из-под капюшона блестевшими на солнце золотыми волосами, она ухватилась за стремя коня, на котором сидел Элиоз.
— Прошу тебя, Элиоз, — прерывающимся от волнения голосом проговорила она, — Ты увидишь того человека, о котором все говорят Привези мне что-нибудь, чего касалась его рука.
— Обещаю, Сидония, — тихо отвечал, перегнувшись с седла, Элиоз. — Клянусь тебе, я сделаю все, о чем ты просишь, чего бы мне это не стоило.
Лонгин придержал коня, разглядывая девушку. Она поразила его своей внешностью и еще чем-то, что делало ее непохожей на других женщин.
Он подъехал к Элиозу. Элиоз, еще раз простившись с матерью и сестрой, повернулся к сотнику. Сотник бессознательно отметил про себя, что Сидония скользнула по нему невидящим взглядом полных слез глаз. Она так и запомнилась ему — с заплаканными глазами и раскиданными по плечам волосами.
* * *
Медленной лентой уходил из Мцхет караван. Путь его был долог и проходил по многим землям. Армения, Сирия, Каппадокия, Палестина лежали на его пути в Иерусалим. Он шел проторенными торговыми путями, останавливаясь в дороге на постоялых дворах, где уже привыкли к ежегодном паломничествам и были готовы принять людей, которые тянулись с разных частей света в это время года в Иерусалим.
На дорогах было неспокойно. Одинокие паломники дожидались на постоялых дворах караванов с охраной и прибивались к ним. Так, постепенно, мцхетский караван обрастал людьми, живущими в Италии, Фракии, Македонии, Греции, Испании и в других, далеких северных странах. Это были одиночки, но встречались и семьи, которые собирались провести в Иерусалиме у родственников долгое время, чтобы дети могли ближе познакомиться с родиной своих предков. Некоторые собирались остаться до следующей Пасхи и только потом с каким-нибудь караваном вернуться домой.
* * *
Ближе к Иерусалиму шла широкая дорога, по которой теперь уже непрерывным потоком двигались караваны паломников. Время от времени среди паломников появлялись быстро двигавшиеся конные или пешие отряды римлян и тогда паломники сбивались на обочину дороги.
За время длинной и утомительной дороги Элиоз и Лонгин сблизились. Лонгин, которого никогда ничего не интересовало, кроме военных дел, вдруг заинтересовался историей евреев. И когда удавалась им ехать бок о бок, Элиоз рассказывал историю своего народа. Но постепенно этот интерес к чужой стране стал гаснуть, обычная апатия овладела снова Лонгином. Чем ближе приближались спутники к Иерусалиму и оживленнее становились паломники, тем более мрачнел Лонгин. Ему казалось, что откуда-то из глубины его души выползает что-то серое и заполняет все вокруг. Краски меркнут, голоса глохнут. Чтобы не выплескивать все растущее раздражение, Лонгин замыкался в себе. Элиоз, почувствовав перемену настроения в своем собеседнике, стал отдаляться от него, чтобы не показаться навязчивым. Глухое чувство обиды, которое он старался отогнать, все же давило его.
Так они въехали в Иерусалим — паломники, с радостью оглядывавшиеся по сторонам, одни оживляя в памяти воспоминания прежних посещений этого города, другие впервые увидев свою далекую родину. Воины Лонгина тоже расслабились после напряженной дороги в надежде на отдых и развлечения. И только двое в караване не испывали таких приподнятых чувств. Это были Элиоз, подавленный настроением сотника, к которому за дорогу у него возникли и укрепились дружеские чувства и сам сотник, находившийся в плену каких-то недобрых предчувствий.
Но Элиозу некогда было заниматься своим внутренним состоянием — караван, пробираясь по шумным улицам к постоялому двору, уже подошел к нему. Там, уже извещенные о прибытии мцхетского каравана, толпились родственники и знакомые. Громкие восклицания, восторги, объятия сопровождали сцену встречи. Вскоре почти все паломники были разобраны по домам своими близкими. На постоялом дворе оставались люди Лонгина, которые располагались по внутренним помещения, распрягали и кормили лошадей и затем стягивались к трапезной, с любопытством оглядывая столы с непривычной для них едой.
Для сотника и Элиоза был отведен дом неподалеку, рассчитанный на двух-трех постояльцев. Комнаты в нем были расположены таким образом, чтобы каждый из постояльцев имел свой собственный выход через отделенные друг от друга высокими зарослями померанца маленькие дворики-сады. Прислуживали там бесшумно, не беспокоя живущих, а еду доставляли из ближайшей харчевни, где ее готовили по заказу постояльцев.
В полном молчании Элиоз и сотник разошлись по своим помещениям.
* * *
Наутро Элиоз отправился к престарелому первосвященнику Анне, который приходился ему родственником с материнской стороны. Утро было раннее и прохлада еще стекала в город с Елеонской горы, где были роскошные сады и виноградники и из предместий Иерусалима, тоже густо покрытых садами. Дорога шла из нижнего города в верхний, где неподалеку от храма жил первосвященник Анна в доме, сложенном из нежно-белого камня, утопавшем в густой зелени кипарисов, смоковниц, винограда. Над изящным портиком у входа в дом рукой искусного мастера из розоватого камня была изваяна гроздь винограда — символ Израиля.
Элиоз несколько раз постучал медным круглым дверным молотком в тяжелую дверь из кипарисового дерева. Черноокая служанка, одетая в просторный балахон в красную и черную полоску, провела его во внутренние комнаты, где уже ждал
