Я все больше времени торчал в мастерской дяди Бернарда, и тот разрешал мне «помогать» – он это так называл, хотя на самом деле вначале я больше мешал ему. Вдобавок папа научил меня боксу. Карл в то время отошел для меня на второй план. Тогда он еще не вымахал, и казалось, будто я из нас двоих буду самым высоким. И Карла обсыпало прыщами. Учился он хорошо, но был тихоней, друзей завел не сказать чтоб много и в основном держался в одиночку. Когда он перешел в старшую школу, я почти все время пропадал в мастерской, так что виделись мы только совсем поздно, перед сном.
Помню, как-то вечером я разглагольствовал о том, как я жду восемнадцатилетия – я стану совершеннолетним и получу права, – и мама, пустив слезу, спросила, неужели я только об одном и думаю: как бы сесть в машину и удрать из Опгарда.
Сейчас, задним-то числом, легко сказать, что так и надо было поступить. Но тогда все шло наперекосяк, и просто свалить нельзя было – сперва нужно было все исправить. Починить. К тому же куда мне ехать-то было?
А потом пришел день, когда мама с папой погибли, и в воспоминаниях об этом тоже присутствует Карл. Мне было восемнадцать, ему еще и семнадцати не исполнилось. Мы с ним сидим на крыльце и смотрим, как «кадиллак» выезжает со двора и двигается к Козьему повороту. Это по-прежнему похоже на фильм, который я пересматриваю заново и каждый раз нахожу новые детали.
Произведенный «Дженерал моторс» механизм весом в две тонны приходит в движение и постепенно набирает скорость. Он уже достаточно далеко, и я не слышу, как под шинами шуршит гравий. Тишина, тишина и красные габаритные огни.
Я чувствую, что сердце у меня тоже колотится все быстрее. Двадцать метров до Козьего поворота. Ребята из Дорожной службы собирались поставить вдоль дороги ограждение, но вмешался муниципалитет: последние сто метров, заявили они, это частная собственность, вот пускай Опгарды сами и разбираются. Осталось десять метров. На секунду зажглись стоп-сигналы – они были похожи на две черточки между крышкой багажника и блестящим бампером. Потом они пропали. Все пропало.
6
– Давай проверим, Рой… Значит, ты в тот вечер, когда случилось несчастье, стоял возле дома. Времени было… – Ленсман Сигмунд Ольсен, склонив голову, просматривал документы.
Глядя на его густые светлые волосы, я вспомнил швабру, стоявшую в школьном актовом зале. Волосы у него были со всех сторон одинаковой длины – и спереди, и сзади, и с боков. А еще у него были такие толстые усы, наподобие моржовых. Наверняка он и швабру на голове, и усы заимел еще в семидесятых. А что, мог себе позволить – на склоненной голове не было ни намека на лысину.
– …половина восьмого. И ты видел, как машина твоих родителей свалилась с обрыва?
Я кивнул.
– Говоришь, видел стоп-сигналы?
– Да.
– Ты уверен, что это не габаритные огни были? Они тоже красные.
– Стоп-сигналы ярче.
Он быстро взглянул на меня:
– Тебе восемнадцать, верно?
Я снова кивнул. Возможно, он прочел это в документах, а может, вспомнил, что в школе я был на класс старше его сына Курта.
– В старшей школе учишься?
– Нет, я у дяди в автомастерской работаю.
Ленсман опять склонился над документами:
– Замечательно, значит, ты понимаешь, почему нам это кажется странным: никаких следов торможения мы не нашли. Судя по анализу крови твоего отца, он в тот вечер выпил рюмочку, однако вряд ли он настолько опьянел, что забыл о повороте, ошибся педалью или уснул за рулем.
Я ничего не ответил. У меня было три объяснения наготове, а он их одним махом уничтожил. Четвертого я еще не придумал.
– Карл говорит, вы собирались в больницу – навестить твоего дядю Бернарда Опгарда. Это ты у него в мастерской работаешь?
– Да.
– Но мы побеседовали с Бернардом, и, по его словам, его никто не предупреждал, что к нему гости приедут. Твои родители часто ездили в гости без предупреждения?
– Нет, – ответил я, – они вообще редко куда-нибудь ездили.
Ленсман медленно кивнул и опять уткнулся в документы. Похоже, от этого ему становилось спокойнее.
– Твой отец переживал из-за чего-то?
– Нет, – ответил я.
– Точно? Все, с кем мы уже беседовали, говорят, он казался расстроенным.
– Вам чего, хочется, чтоб я сказал, будто у него депрессуха была?
Ольсен опять поднял взгляд:
– Ты о чем это, Рой?
– Так вам будет проще. Вы сможете сказать, что это он сам и себя, и маму убил.
– Почему проще?
– Его никто не любил.
– Рой, это неправда.
Я пожал плечами:
– Ладно, у него наверняка была депрессуха. Он все время сидел один – на улицу не выходил и почти ни с кем не разговаривал. Пил пиво. Обычно при депрессиях так и бывает.
– Иногда те, кто страдает от депрессии, очень умело это скрывают. – Ленсман Ольсен старался перехватить мой взгляд, а когда наконец получилось удержать его, спросил: – Твой отец когда-нибудь говорил о том… что ему не нравится жить?
Не нравится жить. Выпалив это, Сигмунд Ольсен облегченно вздохнул и теперь спокойно смотрел на меня.
– Да вашу ж мать – кому жить-то нравится? – спросил я вместо ответа.
На секунду Ольсен замер, пораженный. А потом склонил голову, так что его хиппарская грива укрыла одно плечо. Может, волосы у него и впрямь из швабры сделаны? Мне было не видно, но я знал, что за письменным столом прячется ремень со здоровенной пряжкой в виде белой бычьей головы. А ниже – сапоги из змеиной кожи. Мы одеваемся в мертвечину.
– Зачем тогда жить, если все равно не нравится, а, Рой?
– А разве не ясно?
– Нет.
– Затем, что мертвым быть еще хуже.
Губернатор назначил нашим опекуном дядю Бернарда. Из службы опеки в Нотоддене приехали две тетки – они осмотрели дом дяди Бернарда, и их, видать, все устроило. Бернард показал им спальни, которые подготовил для нас, и пообещал почаще справляться о том, как у Карла идут дела в школе.
Когда тетки свалили, я попросил дядю Бернарда отпустить нас с Карлом на пару дней домой, в Опгард: тут, в деревне, прямо под окнами гудит шоссе и толком не выспишься. Бернард не возражал и даже дал нам с собой здоровенную кастрюлю лабскауса.
Обратно к дяде мы больше не вернулись, хотя официально наш адрес был там. Это вовсе не означает, что он о нас не заботился. И все деньги, которые дядя получал как опекун, он отдавал нам.
Спустя пару лет, вскоре после ночи, которую я называл ночью «Фритца», дядю Бернарда снова положили в больницу. Как оказалось, опухоль у него разрослась. Он рассказывал мне, как обстоят дела, а я сидел возле его кровати и ревел.
– Если грифы без спроса въезжают к тебе в дом, то дело ясное – жить тебе осталось недолго.
Грифами он называл дочь с зятем.
Дядя говорил, что ничего плохого дочка ему не сделала и что она просто не нравится ему как человек. Однако я прекрасно знал, о ком думал дядя, объясняя, кто такие мародеры: это, мол, те, кто по ночам подает кораблям ложный сигнал, а после кораблекрушения эти самые корабли грабит.
Дочка дважды приходила к нему в больницу. В первый раз узнавала, сколько ему осталось, а во второй – за ключом от дома.
Дядя Бернард положил руку мне на плечо и рассказал древний анекдот про «фольксваген» – видать, хотел меня рассмешить.
– Ты же умрешь! – завопил я, разозлившись.
– Так и ты тоже, – сказал он, – причем как раз в таком порядке это и случится, и это правильно. Согласен?
– Да чего ты анекдоты-то травишь?
– Ну, – начал он, – когда ты по горло в дерьмище, самая глупость – это вешать голову.
Я рассмеялся.
– И у меня есть последняя воля, – добавил он.
– Сигарету тебе?
– И сигарету тоже. А второе – сдай этой осенью теоретический экзамен.
– Этой осенью? – не поверил я. – Так мне же пять лет практики надо, а у меня столько нету.
– Есть. Со всеми сверхурочными еще как есть.
– Но это же не считается…
