Читаем без скачивания Мир хижинам, война дворцам - Юрий Смолич

Прокламация закончена.

Письмо к солдату Демьяну Нечипоруку на позиции в гвардейский корпус получилось длинным, на двух страницах, вырванных из ученической тетрадки «в две с косыми». Его сложили вчетверо и вложили в конверт без марки — на фронт ведь и написали адрес: номер полевой почты.

И тогда разогнули спины и глубоко, полной грудью вздохнули приволье киевской весенней ночи.

Весна на киевских холмах также куда ощутимее ночью, чем днем. Ей прибавляют силы и красоты не только соловьиное пение, но и ароматы, забивающие дух, останавливающие удары сердца и одурманивающие сознание.

Целебно пахнет тополь в сережках, пахнут клейкие почки на каштанах, пахнут почки на липах, пахнет цвет абрикоса, вишни, пахнет сама земля — черная ли, глинистая ли, песчаная ли, — каждый клочок земли источает собственный аромат.

Неправдоподобно прозрачен весною ночной воздух над Киевом. Парки, окутанные днем зеленоватым маревом первой, редкой еще в кронах зелени, сейчас, при лунном освещении, стали как бы гуще и застыли в мерцающем тумане, словно охваченные инеем после оттепели. Лунное сияние пронизывало все, и в этом лунном свете воздух казался еще прозрачнее, словно его и не было вовсе. Даль стала глубже, а тени земле — более четкими. И это обогащало и расширяло зрение.

И чудилось, что там, вдали, да и тут, вблизи, меж черных теней, захоронена некая тайна, и ее непременно нужно разгадать, сразу, тотчас, теперь же.

И слышно в такую ночь над Днепром — через овраги и обрывы, с холма на холм — далеко–далеко, как над необъятным морским простором: скажешь на одном берегу, а услышат на другом, еле виднеющемся в серебряной дымке.

Легкий ветерок принес отзвук еще одной запоздалой песни к дому Брылей… Сюда, на Печерск, откуда–то из нагорной части города. Пели хором «Заповіт» Тараса Шевченко.

Пение доносилось с большой Подвальной, 25 — из здания 1–й украинской гимназии директора Науменко. В просторных классах, среди сдвинутых к стенам парт, прямо на пол ворохом было навалено прошлогоднее ароматное сено, и на сене, вповалку, по полсотни в каждой комнате, лежали, сидели на корточках или на подо–конниках открытых в весеннюю ночь широких окон молодые ребята.

И полтысячи юношей, каждому из которых было едва по шестнадцать — семнадцать лет, выводили старательно, как в церкви на молитве:

Як умру, то поховайте мене на могилі,

Серед степу широкого, на Вкраїні милій…

Им, конечно, рано еще было умирать — они только–только начинали свою жизнь. Но всем сердцем своим молодым они любили свою отчизну, землю отцов и дедов, свой народ — обездоленный и порабощенный, обезличенный и оскорбленный, — и они желали жить для своего народа и отдать ему свою жизнь. Только они еще не знали, как это сделать. Не о смерти было их пение, а о жизни. Ибо об извечной жизни своего народа написал поэт эти слова, — и в эти слова любимого поэта–борца, Тараса Григорьевича Шевченко, они, юные, вкладывали всю свою любовь к родному краю, к милой сердцу Украине.

В классах Первой украинской гимназии пели гимназисты, реалисты, семинаристы, ученики высших начальных училищ: их созвали со всей Украины — от Слобожанщины до Карпатских предгорий, от Черного моря до Беловежской пущи, сюда, в столицу Киев, на «Всеукраинское вече учащихся средних школ». Это вече молодых должно было положить начало широкому молодежному национальному движению. Первейшей задачей было: школу на Украине сделать украинской, обучать в школе детей на родном языке и изучать в ней родную литературу и историю родного народа.

Все это были юноши не старше семнадцати лет. Старшие были призваны в армию, на войну. Родители этих молодых людей проживали преимущественно по селам Украины, а сами они, получая образование, ютились в казенных пансионах или на частных квартирах в городах и местечках. Их родители были сельскими учителями, земскими врачами, землемерами или агрономами, управляющими помещичьих имений, служащими сахарных заводов, попами провинциальных приходов, чиновниками почтового ведомства, мелкими лавочниками, ремесленниками; одной ногой они были в городе, другой — в селе.

И все эти юноши были ныне охвачены неудержимым стремлением — строить Украину.

Как строить и какую Украину — они не знали, об этом и должен был сказать им кто–то более знающий, кто–то ближе стоящий к «политике». И они пели:

Щоб лани широкополі, і Дніпро, і кручі

Було видно, було чути, як реве ревучий…

И предутренний ветерок заносил отзвук песни из центра города на предместье Печерск, к дому старого арсенальца Ивана Брыля. И люди в доме Брыля — сам Брыль, его шурин Авксентий Нечипорук, его побратим Максим Колиберда и их друзья и товарищи — Андрей Иванов, Василий Боженко, Ипполит Фиалек, солдат Федор Королевич — потихоньку, чтобы не разбудить молодых в каморке, тоже подтягивали

Поховайте та вставайте, кайдани порвіте

И вражою, злою кров’ю волю окропіте!..

Звезды уже побледнели, небо словно бы поседело, за днепpовскими необозримыми лугами — оттуда, откуда сам Днепр выплывает, — зарделся далекий горизонт.

Приближался рассвет.

Первым, как всегда, загудел «Арсенал». Ему вторили «Южно–Русский металлургический» и Гpeтеpa и Криванека на Шулявке. Потом загудел пивной завод Бродского, обувная фабрика Матиссона на Подоле и Миклашевского на Глыбочице. — А тогда и все остальные: Фильварта и Дедина, Унгермана и Неедлы, «Бронзолит», «Феникс», «Ауто», «Труд», Кузнецова, Когена, Дувана, Шиманека, Валентина Ефимова и десятки прочих — сперва один за другим, а потом слитным хором, и этот хор гудков катился от верфи на Подоле к холмам старого Киева и к Святошину, в степь.

Киев–столица едва–едва уснул, но Киев–трудовой уже просыпался. Пятьдесят тысяч киевских пролетариев наспех умывались холодной водою, хватали кувшин или сундучок с приготовленным завтраком и спешили к заводским воротам.

Дворники в белых фартуках уже вышли со шлангами в руках поливать серую мостовую улиц и желтый кирпич тротуаров, чтобы в восемь часов, когда двинутся чиновники и купцы, пыль не раздражала их органы зрения, вкуса и обоняния.

Иванов, Боженко, Фиалек, Брыль и Колиберда двигались на работу, не поспав и часа.

А впрочем, гулять на свадьбе случается не каждый день.

АПРЕЛЬ, 2

ДОМ НА ВЛАДИМИРСКОЙ

1

Профессор Михаил Сергеевич Грушевский сидел в своем кабинете.

Это была просторная, светлая комната во втором этаже. Два широких окна выходили на Владимирскую улицу, — молодые каштаны, посаженные у тротуара, касались кронами окон. В эту пору каштаны уже выставили у самых окон праздничные белые свечи своих цветов. Пол в комнате был устлан пестрыми коврами — неплохая коллекция украинского ковроткачества с обоих берегов Збруча: ковры полтавские, черниговские, подольские и верховинские — с Гуцульщины. У одной из стен стоял огромный, мореного бука письменный стол, за ним — большое, с готической спинкой кресло, а перед ним — еще два таких же, только спинки пониже, для посетителей. Еще один круглый стол с несколькими стульями стоял поодаль в углу — для бесед с гостями «на равной ноге». Кроме того, в комнате были еще лишь два узеньких, тоже готических и тоже мореного бука, небольших шкафчика. Один из них на самом деле шкафом не был; и него были вмонтированы стоячие часы, и тикали они мягко и мелодично. Второй был настоящим книжным шкафом, однако на его полках стояло всего одиннадцать книг в роскошных сафьяновых переплетах с золотым тиснением на корешках. Это было полное издание «Истории Украины–Руси» профессора Михаила Грушевского. Других книг в кабинете не было: одолев за свою жизнь огромные книжные горы, профессор на склоне лет не любил держать перед глазами какие–либо печатные труды, кроме собственных.

На столе лежала кипа типографских гранок: профессор готовил к переизданию сокращенное изложение своего научного труда: «Краткую иллюстрированную историю Украины». Потребность и подобном издании была для него совершенно очевидной: раз приближалась пора государственной жизни нации, каждый сын нации должен знать прошлое своей страны, но не может же каждый прочитать десять тысяч страниц!

На стенах комнаты глаз мог приметить лишь один скромное украшение. Над креслом висела небольшая рамка. На белом муаре скрестились два маленьких флажка — малиновый и желто–голубой; над ними — отчеканенный из латуни небольшой трезубец, а под ними — на бронзовом щитке с голубой эмалью — контур льва, взбирающегося на скалу.

Лев, взбирающийся на скалу, трезубец, малиновый и желто–голубой флаги — все это были исторические эмблемы украинской государственности, однако профессор украинской истории Грушевский не решил еще, на которой из них следует остановиться, учреждая государственный герб Украины теперь, когда пришла пора создавать государство.