склоняющийся к предположению, что роман о Персевале был окончен самим Кретьеном де Труа. Если же мы удержим прежнее мнение, что роман не был окончен Кретьеном[85], тогда из несогласия между вторыми частями романов станет очевидным, что продолжатели романа, начатого Кретьеном, с одной стороны, и с другой – Киот и Вольфрам, знавший, как утверждают, только то, что было написано Кретьеном, работали не по одному источнику в частях, составление которых не принадлежало Кретьену, как скоро разошлись в подробностях, с которыми не могли познакомиться друг у друга. А усвоивши такой взгляд, нельзя будет объяснять сходство, замечаемое между повествованиями Кретьена де Труа и Вольфрама, не постоянным заимствованием со стороны последнего, а просто единством источника Кретьена де Труа и Киота, трудом которого будто бы пользовался Вольфрам. Вообще, если выключить из канвы Вольфрамова повествования все, что можно отнести с вероятностью к немецким источникам и Кретьену де Труа, на долю Киота останется не особенно значительное количество подробностей. В недавнее время в одном из текстов Кретьенова романа о Персевале найдена и история Персевалева отца. Барч сомневается в принадлежности ее Кретьену, но за эту принадлежность стоит издатель этой находки Потвин, занимавшийся специальным изучением произведений Кретьена де Труа. Потвин замечает, кажется нам, справедливо, что роман не мог начинаться так, как он начинается теперь в большинстве рукописей. Сам Барч не считает это вступление измышленным, а думает, что позднейший писатель мог воспользоваться тем источником, который послужил и Кретьену. Но отчего, спросим мы, сам Кретьен не мог черпать в этом случае из своего источника и неужели он был так недалек, что не видел пригодности этого эпизода? Неужели из того, что прибавка о Персевалевом отце найдена в одной только рукописи Кретьена[86], следует, что она не подлинна? Переделки и поправки поэтических произведений были тогда нередки. Едва ли могло быть так, что введение, написанное сначала Кретьеном, было потом выброшено им. Большая или меньшая известность сюжета не дает переписчикам повода исключать это введение. Но если бы даже оно было подложно, то все-таки Вольфрам мог иметь под руками именно такой список Кретьена, в котором встречалось это введение. Блихис, до мнению Потвина, – прототип Флегетаниса. Это несправедливо; но, во всяком случае, основа 1-й главы Монсского манускрипта, в сущности, та же, что и начала Вольфрамова повествования: и там мы встречаем гибель Персевалева отца в бою, удаление матери Персеваля в лес и старание уберечь его от знакомства с рыцарством. Эта же первая глава Кретьенова романа могла дать Вольфраму идею большого леса, окружавшего замок Грааля. История Персевалева отца передана у Вольфрама несколько сложнее, чем во французском романе, у немецкого поэта в рассказе смешаны Восток и Испания; но то и другое мог внести сам Вольфрам. Впрочем, уже в упомянутом тексте Кретьена как бы намекается на возможность сказать и больше о Персевалевом отце:Del signor ne voel plus conter, Ci lairai la parole ester. (Синьор больше не говорит, Здесь будет пространство для слов.)
Из дальнейшего повествования романа о Персевале мы узнаем, что у Персеваля был брат. В этом опять соответствие с Вольфрамом, но зато 1-я глава Монсского манускрипта вовсе не говорит о брате Персеваля. Не был ли это такой же брат, какого встречаем в рассказе Вольфрама? Интересно предположение Шимрока, что первые две книги Парциваля Вольфрам мог прибавить позже.
Обращаясь к продолжению речи о Киоте, скажем, что упоминания о нем отличаются противоречиями, если не отождествлять его с Гийо из Прованса. Сам Киот был провансец[87], и его произведение было получено Вольфрамом из Прованса, а между тем оно было написано по-французски[88]. Это противоречие не уничтожается предположением, давно уже выставленным и поддерживаемым теперь Барчем, что произведение Киота было написано на одном из смешанных диалектов, имевших место на границе севернофранцузского и провансальского говоров. Называя Киота провансальцем, Вольфрам мог называть провансальским и язык его произведения, если бы даже последний был не совсем чист, и как скоро Вольфрам не сделал этого, то очевидно, что диалект Киота представлял резкую противоположность провансальскому. Если же так, то отчего провансец вздумал авторствовать на французском языке? В «Germanistische Studien» Барч выделил из поэм Вольфрама целый ряд собственных имен романского происхождения и подверг их рассмотрению в надежде, что они могут дать понятие о диалекте, на котором писал Киот. Г. Парис заметил по этому поводу, что одного названия собаки Gardiviaz или Gardeviaz, которое Вольфрам переводит hüete der verte и которое звучало бы по-провансальски Gardavias, недостаточно, чтобы засвидетельствовать южный или смешанный оттенок языка Киота. Другие формы, которыми Барч пользуется для поддержки того же заключения, не кажутся Гастону Парису имеющими для того силу[89].
Мы не касаемся обстоятельства, что до сих пор ни у кого, кроме Вольфрама, не найдено ни малейшего упоминания о Киоте, который назван у Вольфрама «der meister wol bekant», а равно и следов его произведения. Упоминание о нем в «Младшем Титуреле» ничего не значит, так как автор последнего, как доказано Шимроком, не имел перед собою книги Киота; равным образом нет оснований настаивать с Сан-Марте, что автор «Младшего Титуреля» Альбрехт пользовался обработками саги, примыкавшими к Киоту. По мнению Сан-Марте, история предков Титуреля, встречающаяся у Альбрехта, заимствована последним из Киота, потому что сам Альбрехт не отличался изобретательностью – довод слишком шаткий: при всей неталантливости автора «Младшего Титуреля» он мог скропать подобную историю, как расширил Вольфрамово повествование и в конце. Составление генеалогий, бывшее тогда нередким, не свидетельствует еще о поэтическом даровании и не требовало его. Позднейшая приделанность истории Титурелевых предков в первоначальной канве несомненна[90]. Если бы произведение Киота было написано на провансальском, а потом переведено на французский язык, то следы его нашлись бы хоть в одной из двух главных литератур Франции, а между тем этого нет.
Что касается порицания Вольфрамом Кретьена де Труа, то Вольфрам мог осуждать французского поэта, пользуясь им в то же время в качестве источника, как он порицал какого-то Кретьена в «Вильгельме»[91].
Как бы то ни было, вымышлены ли Киот и его произведение, или же они существовали на самом деле, и у Киота ли Вольфрам
