Эф перегнулся через панель управления, расположенную между креслами, и приподнял голову командира. Он посветил фонариком в открытые глаза: расширенные зрачки не реагировали. Эф осторожно опустил голову командира на грудь. И замер.
Странное чувство посетило его. Некое легкое ощущение. Словно рядом кто-то был.
Гудвезер отступил от пульта и оглядел кабину, медленно поворачиваясь всем телом.
– Что такое, Эф? – спросил по рации Джим.
Эф провел среди мертвецов слишком много времени, чтобы они пугали его своим присутствием. Но тут было что-то другое. Где-то рядом. Совсем близко или чуть поодаль, он не мог сказать.
Странное ощущение прошло, как приступ головокружения. Эф несколько раз моргнул и покачал головой:
– Ничего особенного. Наверное, клаустрофобия.
Гудвезер повернулся к мужчине на откидном сиденье: голова низко наклонена, правое плечо упирается в перегородку, ремни безопасности висят свободно.
– Почему он не пристегнут? – вслух спросил себя Гудвезер.
– Эф, – позвала Нора, – ты в кабине пилотов? Я иду к тебе.
Эф посмотрел на серебряную булавку для галстука с логотипом «Реджис эйрлайнс», прочитал фамилию на нагрудной планке: «РЕДФЕРН», затем опустился перед мужчиной на колено, прижал к его вискам пальцы в толстых перчатках, чтобы поднять голову. Глаза мужчины были открыты и смотрели вниз. Эф проверил зрачки, и ему показалось, будто он что-то увидел. Некое мерцание. Эф пригляделся. Внезапно капитан Редферн содрогнулся всем телом и застонал.
Гудвезер отпрянул и с грохотом повалился спиной на панель управления между креслами пилотов. Тело второго пилота съехало на него. Эф на мгновение застыл, придавленный обмякшим мертвецом, а затем резко оттолкнул труп.
– Эф? – встревоженно позвал Джим.
– Эф, что случилось? – В голосе Норы послышались панические нотки.
Эпидемиолог и сам был на грани паники. Ужас вселил в него силы. Он вернул мертвеца в кресло и поднялся на ноги.
– Эф, ты в порядке? – спросила Нора.
Гудвезер посмотрел на капитана Редферна, сползшего на пол. Глаза его оставались открыты, взгляд был по-прежнему пуст, зато горло ходило ходуном, а рот дергался, словно хватая воздух.
Эф не мог прийти в себя от изумления.
– У нас выживший, – прошептал он.
– Что? – не поняла Нора.
– В кабине экипажа один человек жив. Джим, нам нужна спасательная капсула. Пусть ее доставят прямо к крылу. Нора? – Эф говорил быстро, не сводя глаз с корчащегося на полу пилота. – Нужно осмотреть весь самолет, пассажира за пассажиром.
Первая интерлюдия
Авраам Сетракян
Старик стоял в одиночестве посреди захламленного ломбарда на Восточной Сто восемнадцатой улице в Испанском Гарлеме. Час как он закрыл свое заведение, желудок его урчал, однако старику не хотелось подниматься наверх. Он уже опустил щиты на окна и двери: дом прикрыл свои стальные веки. Улицы теперь принадлежали людям ночи. По вечерам выходить наружу не следовало.
Старик подошел к длинному ряду реостатов позади его конторки и одну за другой притушил лампы. Он пребывал в элегическом настроении. Осмотрел свою лавку, скользнул взглядом по витринам из хромированного металла и стекла. Множество наручных часов (выставленных, конечно же, не на бархате, а на фетре)… Отполированные серебряные вещицы (от них никак не удавалось избавиться)… Золотые украшения с бриллиантами… Чайные сервизы… Кожаные куртки… Меховые вещи, небесспорные в наше время… Новые музыкальные плееры (эти уходили быстро, а вот радиоприемники и телевизоры он больше не брал)… Еще тут были настоящие сокровища: два прекрасных антикварных несгораемых шкафа (выстланные внутри асбестом, ну и что? ведь не есть же с них); видеомагнитофон «Квазар» образца 1970-х годов, выполненный из дерева и стали, размером с добрый чемодан; древний шестнадцатимиллиметровый кинопроектор…
Но конечно, хватало и барахла, которое оборачивалось медленно. Ломбард – это в чем-то базар, в чем-то музей, но в чем-то и хранилище реликвий местных жителей. Хозяин ломбарда предоставляет услуги, которые больше ни у кого не сыщешь. Он – банкир бедняков. Порой к нему приходят люди, чтобы занять двадцать пять долларов, и не нужно никакой кредитной истории, никакой справки с места работы, никаких рекомендательных писем. А во времена экономической рецессии двадцать пять долларов для многих – серьезные деньги. Двадцать пять долларов означают сон в ночлежке, а не на улице. Двадцать пять долларов означают лекарство, которое может спасти жизнь. И пока у мужчины или женщины остается что-то ценное, остается что-то такое, что можно заложить, этот мужчина или эта женщина всегда может выйти из его лавки с деньгами в руках. Вот и чудненько.
Сетракян тяжело поднимался по лестнице, на ходу продолжая гасить свет. Он был счастлив, что стал владельцем этого дома, – Сетракян купил его в начале семидесятых за семь долларов с мелочью. Ну хорошо, может, и не за такие гроши, но и не за миллион. В те времена сжигали дома, чтобы согреться. «Лавка древностей и ломбард Никербокера» (название досталось вместе с заведением) всегда была для Сетракяна не столько средством обогащения, сколько точкой проникновения в доинтернетовское пространство, потайным ходом к подземному рынку великого города, расположенного на перекрестке всех дорог, – волшебному рынку, предназначенному для людей, которые интересуются инструментами, изделиями, диковинами и тайнами Старого Света.
Тридцать пять лет он день за днем проводил в лавке, ожесточенно торгуясь за каждую побрякушку, а ночь за ночью копил орудия и вооружения. Тридцать пять лет он ждал своего часа, готовился и собирался с силами. А теперь его время истекало.
У двери он коснулся мезузы[18] и, прежде чем войти, поцеловал подушечки своих кривых, сморщенных пальцев. В коридоре стояло старинное зеркало, настолько поблекшее и исцарапанное, что приходилось вытягивать шею, дабы найти пятачок, в котором старик мог разглядеть свое отражение. Белые, как алебастр, волосы далеко отступили от морщинистого лба, но были все еще густы – они волной падали позади ушей на спину, и их давно требовалось подкоротить. Его лицо словно бы удлинялось: подбородок, подглазья, мочки ушей тянулись вниз, уступая известной бандитской силе – силе тяжести. Кисти рук, переломанные и неправильно сросшиеся много десятилетий назад, теперь, под действием артрита, и вовсе превратились в когтистые птичьи лапы, и Сетракян, скрывая их от чужих глаз, постоянно носил шерстяные перчатки с отрезанными кончиками пальцев. Однако за внешностью этой человеческой развалины таились сила и выдержка. Мужество. Юношеский пыл. Воля.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
