студенческую компанию.
– Джонс! – кричу я, пытаясь догнать Фарли.
– Папа?! – произносит она в тот момент, когда я выхожу на улицу.
Проследив за ее взглядом, я вижу хмурого мужчину; волосы у него такого же каштанового цвета.
– Папа, что ты здесь делаешь? – спрашивает Фи, вся как будто съежившись.
– Пришел к тебе, хотел пригласить к нам на рождественский ужин. Но дома тебя не оказалось, и тогда я понял, что, скорее всего, ты здесь. – Он встряхивает головой и, разочарованно скривив рот, продолжает презрительно: – Уж не знаю, догадываешься ли ты, как я тобой горжусь. Это же такая радость для любого отца! Видеть, что дочь нашла своим языковым способностям блестящее применение! Рассказывает про дерьмо и минеты!
– Папа, перестань, – шепчет Фи прерывающимся голосом.
– Фарли, когда ты наконец поймешь? Это не настоящая работа! Неужели ты не хочешь сделать для общества что-нибудь полезное? Ладно, черт с ним – с обществом. Неужели ты не хочешь чего-нибудь стоящего для себя? Тебе не нужен стабильный доход? Не нужна медицинская страховка?
– Папа, я… Сейчас дела идут неплохо. Правда. Меня стали приглашать в разные клубы, я много работаю… – отвечает Фарли как будто бы не своим голосом, ярким и сочным, а его безликой оболочкой.
– Ты ничего не воспринимаешь всерьез. Ни-че-го. Вбила себе в голову, что должна мне за что-то мстить. Но я-то желаю тебе добра! В твоей жизни нет ни капли стабильности… Ну а это еще кто? Ты с ним спишь? – Мужчина показывает на меня пальцем. Я прижимаю к себе Хейзл. – Вы вместе занимаетесь этой словесной ерундой? Может, хоть вы уговорите ее взяться за ум?
– Вообще-то я ее менеджер, – отвечаю я. – У вашей дочери большой талант. Мы уже довольно давно работаем вместе и, я думаю, многого добьемся.
Фарли с благодарностью смотрит на меня, и ее повлажневшие глаза высыхают. Черт! Я действительно буду ее менеджером, помогу ей выбраться отсюда и стать успешной. Лишь бы только этот засранец оказался не прав. Его уже сейчас перекосило от злости. Тогда что же потом будет? Никаких усилий не пожалею, чтобы посмотреть.
Теперь и еще кое-что становится ясным. Как менеджер я не могу, не должен злоупотреблять своим положением и путать деловые отношения с романтическими. Если я буду одновременно заниматься карьерой Фарли и встречаться с ней как с девушкой, никто не станет воспринимать нас всерьез.
Приятное чувство смутной надежды угасает.
Ему на смену приходит готовность к действию.
Прежде чем направиться к машине, Фарли бросает через плечо:
– Пока, пап. С Рождеством.
Через некоторое время, уже в нашей квартире, Фи запихивает конфеты в чулок Хейзл и, подлив себе вина, говорит:
– Майер, я никогда… Уф… Короче, спасибо, что поддержал меня.
– Пожалуйста, Джонс.
– А о чем ты… О чем ты хотел со мной поговорить? – спрашивает она, нервно дергая коленкой.
– Ах, да так… Собирался спросить тебя, не согласишься ли ты стать моей клиенткой?
– Клиенткой? Как менеджера?
Я пожимаю плечами.
– Ну да.
– Спасибо. Даже не верится.
Чтобы компенсировать тот ущерб, который кто-то, видимо, причинил ей в прошлом, я говорю:
– Детали мы проработаем потом. В любом случае я действительно думаю, что ты, Джонс, можешь добиться успеха. У тебя есть веские причины заниматься тем, чем ты занимаешься.
– И какие же?
– Ты помогаешь людям забыть о грусти. Объединяешь их смехом. Хорошие комики на самом деле способны очень на многое… Шутить можно о чем угодно, хоть о политике. И если ты говоришь смешно, тебя будут слушать. Даже когда человек не хочет менять свое мнение, не хочет воспринимать никаких аргументов, правда, замаскированная под шутку, обязательно доберется до его мозга. Ты заставляешь людей смотреть на жизнь под другим углом. Помогаешь увидеть смешную сторону того, что вызывает у них дискомфорт или неловкость. Ты незаметно заставляешь их принять твою точку зрения…
Фарли начинает плакать. Я отодвигаю от нее бокал.
– Скажешь тоже, – тихо смеется она и, смахнув слезу, легонько толкает меня в плечо.
Я обнял бы ее, но после того, как я сначала осознал свои чувства к ней, а потом засунул их подальше, нам нежелательно лишний раз соприкасаться друг с другом. Поэтому я только глажу ее по спине.
– Я ведь не рассказывал тебе, почему я… бросил стендап. То есть перестал выступать, – говорю я.
Фарли поднимает глаза. Смоченные слезами, они блестят, как золото.
– Мы с мамой Хейзл… У нас не было стабильных отношений. Ни ей, ни мне их не хотелось. Мы просто переспали, и она забеременела. Она была постарше меня, и я подозреваю, что поначалу она вообще сомневалась, стоит ли сообщать мне о ребенке. Думала, я начну уговаривать ее сделать аборт. Если уж говорить совсем честно, Джонс, то я бы, наверное, и правда предложил аборт. Мне было двадцать пять, я выступал как комик, моя карьера шла в гору. Конечно, я с уважением отнесся бы к любому решению женщины, но если бы она пришла и спросила, что делать… Поэтому хорошо, что она не стала ни о чем спрашивать. И вообще ничего не говорила до того момента, когда делать аборт стало уже поздно. А я к тому времени знал немало людей нашей профессии, которые сели на иглу или даже умерли от передоза. На сцене получаешь такой адреналин, что возникает своего рода зависимость. Даже когда не выступаешь, хочется испытывать эти ощущения. Можно унестись очень далеко, если, конечно, ничего не сдерживает. Так вот, узнав про ребенка, я решил: пора остепениться. Пусть моя жизнь обретет смысл в реальности, а не только на сцене. Ну а потом… После рождения Хейзл у ее мамы, Хэлли, развилась эмболия околоплодными водами – редчайшая болезнь, от которой Хэлли умерла в течение двадцати четырех часов. – Не давая себе времени, чтобы передумать, я вываливаю все до конца: – Мне казалось, что в этой долбаной жизни нет ни единого светлого пятна. Хэлли очень хотела стать матерью, наконец родила чудесное, совершенное существо, и это ее убило. Она даже не успела порадоваться своему ребенку. Я чувствовал себя так, будто сам ее убил.
Я сглатываю.
– Майер…
– Не перебивай, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты знала, какое огромное значение имеет то, чем ты занимаешься. Клянусь, тогда я думал, что больше никогда не буду смеяться. Меня тянуло на дно, а на руках был младенец, с которым я совершенно не умел обращаться. На помощь приехала мама из Огайо, но все равно, Фи, мне в голову лезли такие мысли… Боже мой! Сейчас, вспоминая о них, я чуть не задыхаюсь
