Ворота вели во внутренний двор, где обычно располагались конюшни и помещения для карет. Дети важных особ первым делом выпрашивали у родителей кабриолеты, ибо до 1780-х годов ходить пешком уважающему себя человеку считалось неприличным. Многие парижане не ограничивали себя одним экипажем. Так, государственный советник аббат Салаберри владел дилижансом, берлиной, большой коляской, двухместной каретой и двумя экипажами «vis-à-vis» (с сиденьями друг напротив друга), один из которых был обит шелком, а другой — бархатом. Каретная в особняке генерального откупщика Марке де Пейра на улице Бержер вмещала десяток карет, а конюшня — две дюжины лошадей. После смерти бригадира Брюне де Ранси, богатого холостяка, проживавшего на Вандомской площади, остались берлина, двухколесный экипаж и «vis-à-vis», оцененные в 1754 г. в 2700 ливров. Вообще кареты были первым признаком богатства. Не случайно их наличие влияло на налогообложение: в конце Старого порядка обладание одним экипажем увеличивало размер подушной подати на 150 ливров.
Важным показателем социального статуса было количество людей, находившихся в услужении. Их число также влияло на размер подушной подати, но в отличие от буржуа, часто довольствовавшихся одной служанкой, знать стремилась нанять побольше прислуги (преимущественно мужского пола), находя для всех занятия. Анализ завещаний, отложившихся в парижских архивах, позволяет устанавливать зависимость между социальным статусом хозяев и количеством челяди во второй половине столетия. Выясняется, что дворяне из числа финансистов содержали в среднем 7 слуг, «дворяне мантии» — 6, «дворяне шпаги» — не более 5, а буржуа — 1,4 (при этом следует иметь в виду, что люди военного сословия оказывались дворянами в 9 случаях из 10, тогда как среди судейских и финансистов все-таки преобладали ротюрье). Многочисленную челядь нужно было селить во флигелях или на верхних этажах, что сказывалось на размерах особняков. Дополнительное пространство требовалось еще и потому, что хозяева все чаще стремились оградить свои личные покои от нескромных взоров тех, кто находился у них в услужении.
Парижские дворяне различались между собой не только образом жизни, но и источниками доходов. Исследуя обитателей квартала Маре, Даниель Рош установил, что в середине XVIII столетия жившие там «дворяне шпаги» жили в основном на доходы от поместий, тогда как в карман «дворян мантии» деньги поступали главным образом от сдачи в аренду столичных домов и особняков. Действительно, парижские дома составляли 57 % от всей недвижимости, принадлежавшей судейским, и только 28 % от недвижимости, принадлежавшей военным.
Существовали и другие различия. Финансисты (и дворяне, и ротюрье) тратили много денег на поддержание и расширение своей профессиональной деятельности — покупку должностей, участие в откупах и прочих сделках с государством. Судейские должности, за исключением нескольких ключевых постов, стоимость которых была гарантирована королем, стоили сравнительно недорого. В 1784 г. место советника Парижского парламента обходилось в 40–50 тыс ливров. Цены на придворные и военные должности обычно не превышали стоимости земельной и прочей недвижимой собственности покупателей. Всегда ли окупались средства, затраченные на приобретение этих постов? В случае с финансистами — да, их доходы напрямую зависели от мобилизованных ими средств. Напротив, ни магистраты, ни военные (во всяком случае, на начальном этапе карьеры) не могли поддерживать свой статус, опираясь только на причитавшееся им жалованье. Поэтому им приходилось взывать к щедрости короля или искать другие источники существования.
Ничуть не стесняясь, благородные господа наперебой выпрашивали в Версале пенсионы, синекуры, наградные. Одним везло больше, другим меньше. Людовик XV отказал в помощи разорившимся генеральным откупщикам Дюпену и Русселю, но согласился заплатить долги маршала Грамона, графа Ловендаля и герцога Бель-Иля. Поддерживая обедневшие аристократические семейства, король разрешал их наследникам жениться на дочерях богатых финансистов — последние компенсировали свою социальную «ущербность» щедрым приданым. Однако в таких обстоятельствах родители настаивали на материальном обеспечении их дочери в случае смерти супруга. Королевская казна шла им навстречу и назначала девицам пенсионы, которые должны были при необходимости служить гарантией.
Парижская жизнь постоянно подвергала дворянские социальные структуры различным деформациям. В частности, столица произвела на свет особый тип беспоместных дворян, живших, как зажиточные буржуа. К какой социальной категории следует отнести, например, Робера Шарля Атта де Шевийи? Его отец был магистратом в Алансоне, кузены принадлежали к миру финансов, сам он служил в гвардии, а выйдя в 1762 г. в отставку, существовал на доходы от аренды жилья, ростовщичества и ренты. Случалось, что дворяне полностью теряли прежний социальный статус. Так, семейная тяжба прервала в 1761 г. военную карьеру шевалье Дамери, кавалера ордена Св. Людовика. Он был вынужден постепенно распродать свои коллекции картин, гравюр, раковин и минералов. Тем не менее средств на жизнь все равно не хватало, и ему пришлось расстаться с жильем на улице Копо (ныне улица Ласепед) и в 1785 г. поселиться в Доме Инвалидов: по его словам, «ему не на что было купить и пару обуви».
Среди дворян, как и среди буржуа, было много молодых людей, порывавших со своим семейным и социальным кругом. Иногда это случалось потому, что социальное продвижение оказывалось невозможным, пока отцы не отходили от дел (как показал Ив Дюран, такое происходило в семьях генеральных откупщиков). В иных случаях юноши просто стремились к независимости. Родители, как правило, рвали отношения с блудными сыновьями. В жалком углу на улице Кок-Эрон в 1742 г. умер сын богатого генерального откупщика Тойнара, оставив после себя одни долги. В убогой комнатушке на улице Сен-Пэр в 1754 г. закончил свои дни Изарн де Вильфор, обнищавший сын коменданта Валансьенской крепости. Приобщение к дворянскому сословию безусловно ассоциировалось с социальным успехом, однако сами дворяне не были гарантированы ни от превращения в буржуа, ни от разорения.
Никто не знает, сколько именно дворян проживало в Париже в середине и второй половине XVIII столетия. Любые подсчеты рискуют оказаться неточными, поскольку в столице постоянно находилось множество приезжих дворян, в том числе праздных вояк, доставлявших немало забот полиции. Некоторые исследователи утверждают, что дворяне составляли около 4 % от общего населения столицы, но включают в их число и священнослужителей благородного происхождения. Нотариальные акты позволяют судить о соотношении различных категорий столичного дворянства. Так, среди дворян, составлявших в Париже завещания, 60,6 % относились к «дворянству шпаги»; 18,7 % — к «дворянству мантии»; 13,1 % — к духовенству дворянских корней; 5,9 % — к финансистам; 1,7 % — к эшевенам (членам городской администрации).
Нотариальные документы позволяют также проследить, как дворянство расселялось по столице. Острова Сите и Сен-Луи, а также квартал Маре к середине века совершенно вышли из моды. Мерсье писал: «Маре по сравнению с блестящим кварталом Пале-Руаяля — тоже самое, что Вена по сравнению с Лондоном». Кюре Сен-Жерве оплакивал на ассамблее духовенства, собравшейся в 1768 г., печальную участь своего некогда богатого прихода: вся его паства устремилась в модные предместья Сен-Жермен и Сент-Оноре. Впрочем, магистраты Парижского парламента по-прежнему предпочитали жить в старых кварталах, где еще ощущались традиции Великого века. Так, семейство Ламуаньонов до 1772 г. сохраняло за собой прекрасный особняк на улице Паве, а де Мемы — дома на улицах Сент-Авуа (ныне улица Тампль) и Брак.
В аристократическом Люксембургском квартале и в Сен-Жерменском предместье почти невозможно было найти финансистов. Они традиционно селились на правом берегу Сены, и эта условность сохранялась на протяжении всего Старого порядка. В последние предреволюционные десятилетия финансисты сконцентрировались в кварталах Монмартра и Пале-Руаяля: к 1789 г. туда перебрались почти все генеральные откупщики и три четверти генеральных сборщиков налогов. Приход Сен-Рок, в свою очередь, притягивал банкиров и биржевых маклеров, хотя и не всех: часть из них так и не пожелала расстаться с улицей Мишель-ле-Конт и торговыми кварталами Сен-Дени и Сент-Эсташ, а другие предпочли Монмартр.
