Читаем без скачивания Марадентро - Альберто Васкес-Фигероа

И действительно, после полудня появился Трупиал. Просто уму непостижимо, как всего несколько десятков людей смогли произвести такие разрушения, поскольку даже самые толстые деревья были уложены по всей длине правого берега. Зеленый цвет растительности уступил место грязно-серому – цвету крупнозернистого вязкого песка, который когда-то был белым, а теперь был весь вытоптан и взрыт.

Старатели возились с ведрами, суруками, кирками и лопатами, и на смену покою лесной чащи пришла лихорадочная деятельность, поскольку тот, кто не работал на дне ямы, извлекая породу, перетаскивал ее на другое место или промывал в реке, старательно выискивая в решете камни.

На левом берегу выстроились в линию палатки, шалаши и навесы-времянки из пальмовых листьев, а из стволов, куриар и пары бонго был сооружен на скорую руку хилый плавучий мост, рядом с которым развевался выцветший венесуэльский флаг.

Когда до моста, бывшего чем-то вроде центрального нерва лагеря, оставалось метров пятьсот, раздались первые приветствия, и некоторые старатели подняли головы, теряя несколько секунд своего драгоценного времени на то, чтобы окинуть их взглядом.

– Венгр! – кричали они. – Чертов «мусью»! А мы по тебе скучали. Где это тебя носило?

Он, в свою очередь, им отвечал, обращаясь к каждому по имени или по прозвищу, и задавал один и тот же вопрос:

– Как дела? Поймал удачу за хвост?

– Вот-вот поймаем, старина. В сурукиту кое-что попадает – хватит, чтобы промочить горло.

– Смотри, все не пропей!

– Тогда чего ради я тут корячусь, приятель? Алмаз – всего лишь камень, пока не попадет в руки старателя и не превратится в ром.

– Ах ты, бессовестный пьяница! – со смехом отвечал Золтан Каррас, радуясь встрече со старыми приятелями. – Будешь столько клюкать – помрешь.

– Недаром же говорят, что старатель моет в реке, а потонет в рюмке, мое почтение дамам, – парировали старатели, а затем добавляли: – А ты что, женился и тут же обзавелся тремя взрослыми детьми?

– Катись в осоку, сукин ты сын!

Они причалили к мосту, и плот тут же превратился в его звено, упрочив всю конструкцию. Спрыгнув на берег, они первым делом направились к флагу, рядом с которым, под сенью мерея[28], сидел человечек с плоским лицом, в круглых очках, с обвисшими усами и огромным пистолетом за поясом. Он слегка поднял руку в знак приветствия:

– Привет, «мусью»!

– Привет, Круглолицый. Это мои друзья, Пердомо Марадентро, канарцы, приехали на «тарарам». А это Салустьяно Барранкас, «налоговый инспектор» практически всех месторождений, которые здесь открывают. Так что он тут самый главный и единственный, кто может выделить участок, который можно «перетряхнуть» в поисках камушков. Можно приступать?

– Когда пожелаешь, «мусью». Мои правила тебе известны. По тридцать квадратных метров на нос. Потом я подготовлю «книжку», и, когда выберешь участок, скажи мне, и я тебе ее оформлю. И чтобы у меня никакого спиртного, ни проституток, ни драк, и пять процентов от добычи – мне. Кто зажилит мою долю или попытается обокрасть соседа, больше никогда не получит «книжку», а тот, кто убьет, окажется на дне реки с пулей в башке.

– Идет! – согласился венгр. – С тобой не бывает проблем, пока не нагрянет «чума». Как у нас тут с харчами?

– Раз в пять дней прилетает самолет и кое-что сбрасывает Аристофану, однако на всех не хватает, а ты знаешь, какие цены у этого сволочного грека. Он на прииске единственный, кто богатеет.

– А когда будет посадочная полоса?

– Я пока хочу повременить, но зверье уходит все дальше, нельзя поймать даже мапанаре, лишь бы было что в рот положить.

– А как с «уловом»?

– Попадаются камни почти в пять карат на глубине семь метров: там было дно старого русла.

– И сколько уже удалось добыть?

– Где-то на восемьсот тысяч болов. Большая часть – у чернореченцев во главе с Бачако, они расположились ниже по течению.

– Не нравятся мне эти парни, и еще меньше – Бачако. Я останусь здесь, с креолами.

– Ну, удачи!

– И тебе!

Они было двинулись туда, где заканчивался ряд времянок, но тут человечек в огромных очках внимательно рассмотрел Айзу и громко окликнул венгра.

– «Мусью»! – подозвал он и, когда тот снова очутился возле него, сказал, понизив голос: – Девчонка слишком красива. – Он жестом показал на искателей, копошащихся на противоположном берегу. – Все это люди проверенные, и пока я их контролирую, но такая краля может создать проблемы. Обустраивайте-ка свою «усадьбу» здесь, за моей палаткой, так я смогу проследить, чтобы вам не досаждали.

– Спасибо, Круглолицый!

– Не надо мне твоих «спасибо». Я пекусь только о своих интересах, а когда начнется буза из-за бабы, пиши пропало. Кое-кто несколько месяцев не видел женщин, и это ни к чему хорошему не приводит. – Он показал на Себастьяна и Асдрубаля: – Создашь с ними артель?

– Собираюсь.

– Тебе всегда нравилось работать в одиночку.

– Ничто не вечно под луной.

– Стареешь, наверно.

– Наверно.

– Или тебе вдруг захотелось обзавестись семьей?

– Кто знает!

– Ах ты, старый хамелеон без роду и без племени! – засмеялся тот. – Кто бы мог сказать, что я стану свидетелем того, как ты пытаешься прибиться к берегу! Куда тебе, старому пню, завоевать женское сердце бренчанием на куатро[29].

– У меня скрипка, братец, – засмеялся Золтан. – Не забывай, что я венгр.

– Что венгры, что креолы – все равно что петухи: захотят перед кем покрасоваться – хвост распустят и давай кукарекать! – Он махнул рукой, показывая, что венгр может идти своей дорогой. – Сказано тебе: смотри, как бы чего не вышло, и удачи с камнями.

– Пока!

– Пока!

Спустя три часа они впятером сходили и зарегистрировали общую собственность, границы которой обозначили столбами, а затем взялись за постройку хижины, потому что дело шло к вечеру, собирался дождь, не годилось проводить первую ночь на прииске под открытым небом.

Они заканчивали натягивать брезент, который должен был выполнить роль крыши, когда закапало и стало ясно, что это не какой-нибудь быстро проходящий ливень. Правда, старатели продолжали заниматься своим делом и, только когда стало невозможно разглядеть камни в породе, усталые и молчаливые, вернулись в свои хлипкие убежища, чтобы рухнуть в гамаки, лелея надежду на то, что новый день позволит им вновь попытаться осуществить заветную мечту – неожиданно разбогатеть.

Шум дождя, барабанящего по листьям или по крышам из брезента и пальмовых листьев, – вот все, что можно было услышать, как только сумерки завладели сельвой. Трудно было даже представить, что на берегу находится не одна сотня шумных людей, которые всего несколько минут назад работали до изнеможения.

– Я ожидал другого, – пробормотал Асдрубаль по окончании скудного ужина, во время которого они сгрудились в центре хижины, чтобы укрыться от брызг. – Я ожидал шума, смеха и воодушевления, а здесь – как на кладбище.

– Еще рано, – сказал Золтан Каррас. – Пока неясно, действительно ли это богатая россыпь или нет. Они трудятся в поте лица, в постоянном напряжении, и к вечеру из-за боли в спине и усталости им не хватает сил даже на то, чтобы открыть рот. Так игрок пытается угадать, как легла карта: в его пользу или нет, – потому что старатель либо сможет сколотить себе небольшое состояние, либо ему придется годами мотаться по рекам, сельве и саванне в поисках другого месторождения. Старатели как охотники, загоняющие зверя (это прииск), затем они все вместе должны его прикончить.

– А разве тому, кто найдет месторождение, не лучше сохранить это в секрете и добывать камни в одиночку?

– Здесь, на «территории свободного пользования», никто не обладает исключительным правом и практически невозможно что-то утаить, словно алмазы, надумав появиться, сообщают об этом на все четыре стороны. Это называется «музыкой», и все ее слышат за сотни километров вокруг, хотя никто эту новость не разносит.

– Это невозможно! – вмешалась Аурелия, которая была настроена скептически. – Как они могут узнать, если никто об этом не говорит?

– Это Гвиана, сеньора! Это Гвиана, и, пока вы не научитесь принимать происходящее, вы не поймете, что здесь творится. Когда звучит «музыка», она звучит для всех, а когда наступает тишина и алмазы решают как можно глубже уйти в землю, голод тоже наступает для всех. – Он как-то особенно пристально посмотрел на нее: – Вы знаете, что такое блеск алмаза?[30]

– Преломление света.

– Нет, – убежденно сказал венгр. – Этот блеск – крик, который он издает, как только свет ранит его в сердце, потому что алмазы родились, чтобы жить во тьме.

– А!

В восклицании слышалось пренебрежение, и «мусью» Золтан Каррас не мог удержаться от короткого довольного смешка.

– Надо же, какая неверующая женщина! – заметил он. – Кто бы мог сказать, что она произвела на свет дитя, соединившее в себе столько чудес? – Затем выражение его лица неожиданно изменилось и даже голос зазвучал по-другому, когда он добавил, показывая на Айзу пальцем: – Вот она – одна из немногих, кто способен слышать «музыку», когда ее больше никто не слышит, и одна из тех, в чьем присутствии алмазы поднимаются с самой глубины, потому что в ее жилах течет кровь Камахай-Минаре, а Камахай-Минаре – хозяйка здешних лесов, рек и алмазов.