не посторонняя? Именно такой я себя сейчас и ощущала — посторонней, чужой, больше не женой Артура.
По крайней мере, так мне хотелось себя чувствовать. Отстраниться. Отгородиться от него невидимой стеной. Спрятаться за своей холодностью и невозмутимостью.
Естественно, мне было бы это легче делать вдали от него, за пределами больницы, дать тебе выдохнуть, справиться с этой ситуацией, распланировать свое будущее в статусе разведенки.
Но никто мне этого не позволил. Царев смотрел на меня умоляющими глазами, даже будто бы шептал губами: “Не уходи”. Но я бы ушла, несмотря на его мольбы и просьбы, да даже если бы он меня за руку схватил, я бы вырвала ее из его захвата и вышла из этой палаты, но стражи порядка не позволили мне этого.
Я должна была присутствовать на допросе. Изнуряющие полтора часа отвечать на вопросы, досконально пересказывать всё то, что происходило в той злосчастной гостинице. Я была вынуждена заново переживать тот ад.
За что?
За что мне это?
Я не знала.
Только с укором смотрела на Артура убийственным взглядом, когда докладывала полицейским о тех событиях. В отличие от нас с Артуром, они не чувствовали никакой неловкости. Да и о чем им переживать? По долгу службы они наблюдали и не такое.
Это не их семейная жизнь рушилась.
Это моя семейная жизнь катилась под откос.
Впрочем, что себя обманывать? Она закончилась уже тогда, когда я получила на телефон сообщение от Роксаны и поняла, что меня ждут “чудные” открытия, если я приеду лично в ту гостиницу…
А может, это случилось и раньше.
Когда наглая девица заявила, что уведет моего мужа.
И что же? Роксана победила?
Едва я об этом подумала, как внутри что-то екнуло.
И я поняла, что даже если муж мне изменил — пусть под воздействием препарата — пусть. Даже если мы никогда уже не сможем быть вместе и между нами всё кончено.
Гадина не должна победить, не дам я ей одержать верх!
Я сама уже захотела разобраться в деталях этого явно спланированного действа. Меня намеренно заманили в тот отель и хотели показать, что мой муж — изменщик.
Так зачем вкалывать ему препарат?
Разве он сам не стал бы с ней спать? По своей воле?
А еще Влад, сказавший, что ему тоже что-то вкололи.
А если Роксана соблазняла мужчин с помощью какого-то возбуждающего препарата? Вдруг они не могли сопротивляться?
Причем она делала это так уверенно, словно жизнь положила на то, чтобы разбивать чужие пары. Соблазнила Влада, поняла, что он готов развестись, и выбрала жертву пожирнее. Как будто галочки ставила в каком-то невидимом списке и шла по головам.
Зачем ей это? Чего она хочет добиться?
“Что ты делаешь? — закричал внутренний голос. — Зачем ты ищешь оправдание изменникам? Перекладываешь вину на разлучницу? А они что, бессловесные, беспомощные жертвы? Остановись! Так и до прощения дойти недолго!”
— Ангелина, вы с нами?
Обращение полицейского вывело меня из коматозного состояния, я настолько задумалась, что не заметила, что допрос продолжается. Взглянула на часы. Полтора часа уже прошло. Артур выглядел изможденным, он явно устал, его физическое состояние оставляло желать лучшего.
Сама я тоже устала, проголодалась, хотела пить и в туалет. Хотела, чтобы всё это закончилось. Хотела уйти.
— То есть вы утверждаете, что вам вкололи сильнодействующий возбуждающий препарат против вашей воли. Как это произошло? — допытывался полицейский.
— Она мне его вколола в предплечье со спины, есть след укола.
— Что потом?
— Я отключился. Когда очнулся, Гаспарян сидела сверху.
От подкатившей тошноты я зажмурилась, но продолжала сидеть ровно и даже не дернулась. Какая складная ложь для любого козла, который решил изменить жене. Взял и свалил на препарат.
— Я бы не стал вкалывать его сзади! — доказывал Артур то ли мне, то ли сидящим напротив полицейским. Между бровей залегла хмурая складка, глаза покраснели, а кожа на лице побледнела и натянулась. — Можете попробовать, получится ли у вас вколоть себе что-то с такой позиции!
— Не надо волноваться, гражданин, мы не собираемся проводить следственный эксперимент. Если вы употребляли какое-то вещество в малых количествах, здесь еще нет состава преступления, а при обыске номера больше мы ничего не нашли. Так что не можем предъявить вам обвинение в хранении запрещенных веществ. А пользоваться возбудителями не запрещено законом.
Как бы полицейские ни старался, в его голосе всё равно прозвучала ирония, из-за чего Артур снова полыхнул.
— Я ничего себе не вкалывал!
— У Гаспарян другая версия.
— Что еще говорит эта сука?
— Гражданин, успокойтесь, мы разберемся.
— Я могу идти? — я вмешалась, не желая участвовать в споре. — У вас есть еще какие-то вопросы ко мне? Надеюсь, мы прояснили всю картину.
— Не совсем, — нахмурился полицейский, перебирая бумажки, — но думаю, что здесь мы закончили. Спасибо вам за содействие.
Едва закрылась дверь, как Артур поймал мой взгляд.
— Лина, давай поговорим, малыш, я хочу всё объяснить. И я могу доказать, что мне вкололи препарат, а не я сам употреблял возбудитель.
— Ты думаешь, меня это интересует, Артур? Картина ясна как день. Ты трахал свою юристку в номере отеля, который вы заказали заблаговременно. Что еще ты мне хочешь доказать? Что тебя накачали? А может, вживили чип в голову или по голове бревном дали? Мне однофигственно, понимаешь? Срать я хотела на твои оправдания!
Я зашипела сквозь зубы, злясь на себя и проклиная собственную несдержанность. Сколько ни уговаривай себя включать холодную голову — а меня всё равно несет.
— Я не изменял тебе. Физически — может и да. Но я не тронул бы ее и пальцем, если бы не чертов препарат! — продолжал он внушать мне и стоял на своем.
Я похолодела. Внутри всё покрылось коркой льда, и стало так зябко, что я поежилась.
— Ты просто послушай себя, Артур! Не изменял, но изменял физически! Это просто какой-то лютый бред! Я не желаю слушать, пойми ты. Между нами всё кончено. Я не хочу больше видеть тебя! Меня тут удерживала только полиция, а теперь я хочу уйти и забыть тебя.
От каждого моего слова он дергался, словно я дубасила его по лицу увесистыми пощечинами. Видит бог, мне бы хотелось его избить. Расцарапать лицо до рваных полос. Но разве бы это помогло? Ничего уже не поможет. Здесь бы помогла только амнезия, и я бы встретила ее ликованием.
Но, увы, я вынуждена стоять тут и слушать жалкие оправдания. Полностью осознавая каждый миг этой жуткой реальности.
— Малыш, ты не можешь так просто уйти, не дать мне ничего
